Sevastopol.info

up

Первое название пьесы было «Чао, бьондина. Макабрический трагифарс». Потом я его изменил, причины были серьезные.

Ее уже читали многие, в том числе, помимо моих истфаковских и филфаковских коллег, профессионалы. Одним очень нравится. Другим (почему-то сплошь одиноким кандидаткам наук), мягко говоря, не совсем. Третьи, как верно предсказал зондерфюрер Грубер, пребывают в легком недоумении, будучи не в силах определить жанр произведения и политические пристрастия автора (*). Но я не унываю. Прозит!

ПОЛУОСТРОВ
Сцены крымской жизни

I http://files.mail.ru/53NH04

II http://files.mail.ru/DAU45N

III http://files.mail.ru/MUSQ04

Действующие лица

Флавио Росси – фронтовой корреспондент влиятельной миланской газеты
Зондерфюрер доктор Грубер – пропагандист
Пьетро Кавальери – коллега Флавио и его предшественник в Крыму
СС-обер-штурмфюрер Лист – сотрудник СД
Ширяев – помощник Листа
Тарди – редактор влиятельной миланской газеты

Надя – девушка из Ялты, комсомолка
Валя – девушка из Ялты, товарка Нади
Фрау Ольга Воронов – переводчица в СД

Голос Елены – законной супруги Флавио
Голос Зорицы – подруги Флавио, юной хорватки из Загреба

Лейтенант в штабе дивизии
Унтер-офицер на поле славы
СС-обер-шарфюрер в Симферополе
Кельнер в кафе «Мальвина»

Место действия – Милан, Симферополь, окрестности Севастополя, Днепропетровск, Бухарест. Время – май-июль 1942 года.

[Фрагмент второй картины: первое упоминание о Севастополе]

Флавио (в зал). По существу, Симферополь – это окрестности Севастополя.
Грубер. Русской приморской крепости. Ее осаждают без малого семь месяцев. Скоро начнется новый штурм. Последний решительный бой. C’est la lutte finale...
Флавио. Не кощунствуйте. Вас превратно поймут. Решат, что вы глумитесь над национальными и прочими святынями.
Грубер. Подозреваю, публика в легком недоумении. Не пора ли объяснить, кто мы такие?
Флавио. Пора. Мы пропагандисты. Точнее, я журналист, а вот Клаус Грубер – пропагандист.
Грубер. Объективно, вы такой же пропагандист, как и я. У нас в стране и в наше время еще не стесняются слова «пропагандист».
Флавио. Почетная работа.
Грубер. Если реклама – двигатель торговли, то пропаганда – двигатель человеческих душ. Девятнадцатилетние недоучки, очкастые студенты и молодые отцы корчатся в крови на поле чести, а мы готовим им замену – и утираем слезы матерям и вдовам.
Флавио. Попутно объясняя покоренным народам…
Грубер (поправляет). Освобожденным от большевистского рабства народам преимущества нового образа жизни в объединенной Германским рейхом Европе.
Флавио. Мы неплохо устроились. За Европу!
Грубер. За нее.

[Некоторые мелодии]

Картина 1
Ciao, biondina

All’armi


Картина 2
Т.н. «Марш люфтваффе» из фильма «Битва за Британию» (1969):

Cabecita:

Картина 3
Ecris-moi (в исполнении Тино Росси):


Первое интермеццо
Раскинулось море широко:

Второе интермеццо
Wenn die Sonne scheint:

Третье интермеццо
Chłopcy silni jak stal:

Картина 16
Il partigiano:

(*) Политические пристрастия автора совершенно однозначны. За гуманизм и дело мира бесстрашно борется сатира! Что же касается жанра... Мне предлагали такое определение - "эротическая комедия об ужасах немецкой оккупации".

Со словом "эротическая" я решительно не согласился. Один мой коллега тоже был удивлен. "Где, - спросил он меня, - обещанная эротика?" В самом деле - где? Что же касается ужасов, то как написала мне одна кандидатка наук, разве это ужасы, разве это трагедия? Это война. Вот если бы НКВД...

_________________
когда речь идет о достоинстве можно и должно идти против течения

Цитата из Polacco1 : Подозреваю, публика в легком недоумении. Не пора ли объяснить, кто мы такие?

heland писал(а):

Цитата из Polacco1 : Подозреваю, публика в легком недоумении. Не пора ли объяснить, кто мы такие?

Я автор. Когда-то я тут числился как просто Polacco и был довольно хорош известен на "Политике", но с тех пор утекло столь много воды, что мой пароль перестал действовать и мне пришлось создать новый "профиль" (хотя реальный мой профиль вполне меня удовлетворяет).

Образование историческое, интересы литературные.

Последнее место работы - преподаватель истории польской литературы и страноведения в небольшом московском вузике. Предпоследнее - преподаватель чешской истории на факультете иностранных языков МГУ. Предпредпоследнее - научный редактор издательства "Весь мир". Предпредпредпоследняя - не стоит углубляться.

Главный источник дохода - частные уроки.

Основные расходы - оплата квартиры и поездки в Варшаву за книгами и фильмами.

Имя Виталий Ковалев или Кароль Загорский. Кароль - это тоже настоящее имя, но не первое, а второе.

Основные художественные произведения: роман "Херсонес. Eine Heldensage" (о немецком штурме Севастополя летом сорок второго), повесть "Сорок четвертый август" (о любви московского историка к актрисе варшавского театра) и эта вот пьеса, в основу которой легла одна из сюжетных линий романа.

Поскольку тема посвящена Севастополю в художественной литературе, то я решился скромно указать на себя как на автора одного из сочинений, связанных с городом.

_________________
когда речь идет о достоинстве можно и должно идти против течения

А в бумаге есть?

zабыл писал(а):

А в бумаге есть?

В бумаге пока есть только всякие научности (скажем, разделы по польской культуре второй половины 18 - 19 вв. в книге "История культуры славянских народов"). Художества наисвежайшие, роман окончен летом, сейчас готовлю его к печати. Тут еще приходится такой фактор учитывать как "нераскрученность" имени. Повесть была окончена еще в октябре позапрошлого года, но чтобы она могла вызвать интерес, нужно чтобы автор был известным. Поэтому представляется разумной схема: спектакль - роман о войне - повесть о любви. Такие вот смешные нюансы, на первый взгляд довольно идиотские.

_________________
когда речь идет о достоинстве можно и должно идти против течения

Вижу выцветший флаг над таможней (Анна Ахматова)
Вижу выцветший флаг над таможней
И над городом желтую муть.
Вот уж сердце мое осторожней
Замирает, и больно вздохнуть.

Стать бы снова приморской девчонкой,
Туфли на босу ногу надеть,
И закладывать косы коронкой,
И взволнованным голосом петь.

Все глядеть бы на смуглые главы
Херсонесского храма с крыльца
И не знать, что от счастья и славы
Безнадежно дряхлеют сердца.

Прошу прощения, распирает от желания привлечь внимание к эпопее Сергеева_Ценского
Бородинский полк, отправившись пешим порядком из Нижегородской губернии еще осенью 1853 года, прибыл в Севастополь в мае 54-го, и ему не было отведено казарм. Солдаты помещались в лагере на Бельбеке, верстах в шести от города.
Офицерство же деятельно готовилось к балу в приспособленном для балов, вечеров и приемов высочайших особ роскошно отделанном доме Дворянского собрания, стоявшем около Графской пристани. Танцевальный зал в этом собрании был обширный, в два этажа, облицованный белым мрамором, с пилястрами и колоннами из розовых мраморных плит. Свет в этом зале был верхний, двери из красного дерева, отделанные бронзой.
В бильярдной комнате и нескольких кабинетах, окружавших зал, были дорогие обои — розовые, голубые, зеленые, с золотым тиснением. И по архитектуре это было красивейшее здание Севастополя, в котором в те времена было все-таки немало больших и красивых зданий.
Библиотека морского ведомства, собранная трудами адмиралов Лазарева и Корнилова, помещалась тоже в обширном и красивом доме, а на площадку над нею, на которой установлены были оптический телеграф и телескоп, вела мраморная лестница, украшенная сфинксами прекрасной работы. Главные улицы Севастополя, единственные замощенные булыжником, — Екатерининская и Большая Морская, — сплошь почти состояли из вместительных двух- и трехэтажных каменных домов, — признак того, что Черноморский флот пользовался особым благоволением правительства, и офицерство в нем было богатое, около него могли наживать капиталы, раскидисто строиться и вполне благодушествовать купцы.
Даже форты, охранявшие Севастополь от нападения чужого флота, издали казались не только колоссальными сооружениями, но со своими круглыми башнями по углам были похожи на средневековые замки несокрушимой мощи. Несмотря на то, что огромный союзный флот заставил молодой и малочисленный русский флот укрыться в бухте под мощную защиту семисот орудий береговых батарей, севастопольская жизнь отнюдь не нарушала своего заведенного задолго до объявления войны течения.
Даже и в августе до этого последнего дня каждый день в шесть часов вечера на стодвадцатипушечном корабле «Великий князь Константин», носившем флаг Корнилова и стоявшем у Екатерининской пристани, начинал играть оркестр, а на самой пристани гремело еще несколько оркестров, как флотских, так и армейских, и даже роговой хор гусарского полка с песенниками.
И тогда на Приморском бульваре, где стоял бронзовый памятник герою Черноморского флота — лейтенанту Казарскому, начиналось гулянье, и Севастополь мог показаться даже любому мизантропу самым счастливым, самым веселым городом в мире. На гуляньях этих много было женщин, для них в сущности и устраивались гулянья, потому что Севастополь по самому чину военной твердыни, предназначенной охранять весь юг Европейской России, был подчеркнуто мужской город. Из сорока двух тысяч его населения в те времена тридцать пять тысяч приходилось на войско гарнизона и матросов флота, а из семи тысяч остальных жителей сколько могло приходиться на женщин, если исключить чиновников, купцов, ремесленников, рабочих и детей?
За Театральною площадью, по берегу Южной бухты, был разбит бульвар, открытый для гулянья даже солдат и матросов, — в то время как вход на Приморский бульвар строго им воспрещался. Конечно, город с таким огромным количеством постоянно живущих военных привлек не одну сотню жриц свободной любви, которые, чуть только раздавалась музыка на пристани, выходили на свой промысел, отчетливо, по-военному маршируя по главным улицам — Екатерининской и Морской, по Театральной площади и пристаням. На Приморский же бульвар, где у входа дежурила с шести часов полиция, могли из них попасть только те, которые одевались «под приличных дам».
По всей основной шестикилометровой бухте, которая называлась Большим рейдом, и по рукаву ее — Южной бухте — стояли картинно красивые, хотя и со свернутыми парусами, корабли, фрегаты, бриги, бригантины, корветы, яхты, тендера, транспорты, шкуны и многочисленный купеческий флот.
Что Севастополь совершенно неприступная крепость и взять ее с моря невозможно, в это поверили к концу дня 14 июля даже и те, кто сомневался в этом. В этот день с утра Севастополь был обложен флотом союзников, который подошел к его батареям почти на пушечный выстрел. Флот был вдвое более сильный, чем скрывшийся в бухте русский. Все видели, что лавирует он не спеша от Камышевой бухты — «Прекрасной гавани» древнего Херсона — до Балаклавы, однако не пытаясь вступать в бой с батареями фортов.
А в это время все начальствующие лица Севастополя были заняты подготовкой к торжеству закладки нового собора. И торжество это действительно состоялось на следующий день, день памяти «святого равноапостольного и великого князя Владимира», когда, по плану профессора архитектуры «действительного статского советника К. А. Тона», собор был заложен, и каждый из присутствующих на торжестве адмиралов и генералов положил свой кирпич в его фундамент, и Златоуст того времени — Иннокентий, архиепископ Херсонский и Таврический, сказал при закладке памятное слово.
Южная бухта делила Севастополь на две очень неравные части: по одну сторону, ближе к скрытым в земле руинам Херсона, расположился довольно правильно разбитыми кварталами собственно город, по другую — морские казармы, порт с его сложным хозяйством, мастерскими и доками, примыкающими к небольшому заливу — Корабельной бухте. По соседству с Корабельной бухтой и доками селились отставные шкиперы и боцманы, построив Корабельную слободу в несколько улиц. Невдали от нее расположены были крепкие, из местного белого камня, двухэтажные постройки морского госпиталя — в одну сторону, а в другую — Малахов курган с башней на пять орудий. Эти две части Севастополя находились между собою в постоянном и очень оживленном сношении: ялики морского ведомства беспрестанно сновали с одного берега на другой.
Но Северная сторона, лежавшая за Большим рейдом, была почти совершенно пустынна. Не привлекавшая поселенцев, она не привлекала внимания и крепостного начальства. Там было только несколько фортов, охранявших вход в Большой рейд с открытого моря, причем один из этих фортов был построен еще при адмирале Лазареве отставным поручиком артиллерии Волоховым на свой счет. Этот форт, глядевший в море, так и назывался Волоховой башней.
Однако не нашлось других отставных поручиков артиллерии, чтобы построить хотя бы слабые укрепления поясом по Северной стороне от Волоховой башни до конца Большого рейда — на семь верст. Линия фортов там, правда, намечалась, но давно — лет двадцать назад, — и только на карте.

А у меня есть книга лауреата сталинской премии Павленко "Счастье"- о том как заселялся Крым сразу после выселения татар- там описываются брошенные дома, скот и говориться , что это потому, что хозяева сбежали с немцами- жутковато читать

Константин Паустовский
БЕССМЕРТНОЕ ИМЯ
Инкерман. Последний туннель. Все бросаются к окнам вагона. Но, даже не глядя в окна, можно догадаться, что поезд подходит к Севастополю. Отражения воды бегут по потолку вагона, морской ветер вздувает занавески, гремит сигнальная пушка. Полдень! Синевой, блеском прибрежной волны, желтыми скалами, сухим огнем бьет в глаза, слепит Севастополь
А потом - знакомый половине России севастопольский вокзал. Ильф писал о нем: 'Севастопольский вокзал, открытый, теплый, звездный. Тополя стоят у самых вагонов. Ночь, ни шума, ни рева. Поезд отходит в час тридцать. Розы во всех вагонах'.
В этих словах с необыкновенной сжатостью передан Севастополь. Прочтя эти строки, невольно хочется спросить соседа: 'Помните?' - и услышать ответ: 'Да, конечно, помню. Тополя у самых вагонов. Какой это замечательный город!'
Таким мы помним Севастополь - город русской славы, боевых кораблей, памятников, фортов, заржавленных круглых ядер, застрявших в стенах домов, город бастионов, адмиралтейских якорей, Малахова кургана, цветущего миндаля и мягких, всегда немного таинственных вечеров.
Город великих адмиралов Лазарева, Корнилова, Нахимова, город Пирогова, Льва Толстого, Матюшенко, лейтенанта Шмидта, Севастополь был и будет городом славы. Его слава в великих традициях, в величавой его истории, в том, что Севастополь - гордый город. Он был гордым во времена обороны 1854 года, он был гордым в годы революции, и он остался таким же гордым и непреклонным в дни последней восьмимесячной осады - одной из самых суровых осад на земле.
Последние защитники Севастополя - моряки погибли на Херсонесском мысу, но не сдались. В последние часы у них хватило силы духа, чтобы, яростно отбиваясь от немцев, передавать из уст в уста с привычным юмором историю, случившуюся со старым пароходом.
Старый пароход одним из последних уходил из осажденного Севастополя. Команда его была уверена, что пароход рассыплется от первой взрывной волны, не то что от прямого попадания бомбы. И вот бомба попала в пароход, прошла через него насквозь, как через бумагу, пробила ветхое днище и взорвалась на морском дне. Команда подвела под пробоину пластырь, и пароход пошел своей дорогой.
Судьба этого парохода, может быть, подлинная, а может быть, выдуманная каким-нибудь шутником-черноморцем, веселила последних защитников Севастополя. Они до конца остались верными флотской традиции отваги и веселья. Даже умирая, они шутили. Если бы немцы были способны понимать движения человеческой души, то этот смех привел бы их в содрогание. Они бы поняли, что, взяв Севастополь, они его уже потеряли, что бессмысленно думать о порабощении русских и что возмездие будет беспощадным. Севастополь снова наш. Он расцветет с новым великолепием. Несколько месяцев назад, когда наши части стояли еще под Перекопом и не было наступления, группе московских архитекторов и скульпторов было уже предложено готовиться к восстановлению Севастополя. Мы знали, что вернемся в Севастополь. Мы знаем, что огромным трудом и вдохновением снова создадим этот порт и город.
Но чтобы воссоздать его, нужно почаще вспоминать о том Севастополе, который мы все любили и знали. Он был живописен. В нем были явственно видны черты морского города, морской крепости, стоянки флота. Даже на улицах, удаленных от моря, все напоминало о нем - якорные цепи вместо перил, ракушки, трещавшие под ногами, мачты с шумящими по ветру флагами, особая приморская архитектура домов из 'инкерманского' выветренного камня и лестницы - 'трапы', соединявшие его нагорные улицы. Морская поэзия здесь становилась жизнью, реальностью, бытом. Улицы, запруженные в сумерки матросами с кораблей, белизна одежды, скромное золото, разлетающиеся по ветру ленточки бескозырок, синие громады крейсеров, дым, визг сирен, сигнальные огни, плеск воды, взмахи прожекторов, крики лодочников, смех, песни - все это, смягченное южным вечером, давало ощущение приподнятости и праздничности.
Новый Севастополь будет еще более радостным и прекрасным, чем был прежний. Пусть все морские традиции и наша морская история найдут себе отражение в этом городе. Пусть к памятникам вождей и старых адмиралов прибавятся новые памятники - защитникам Севастополя, тем, кто его освободил, наконец, памятники великим мореплавателям, путешественникам, флотоводцам. В Севастополе должны быть памятники Ушакову и Лазареву, Миклухе-Маклаю и тем нашим летчикам, что выросли около Севастополя, на Каче. И, кроме того, должны быть памятники боевым кораблям.
Можно только завидовать архитекторам, скульпторам, инженерам, садоводам, художникам, плотникам и каменотесам, литейщикам и монтерам, которые будут работать над созданием нового Севастополя.
Слава былых времен находила свое выражение главным образом в бронзе и мраморе. Слава нашего времени найдет себе выражение не только в этом; но и в самом городе, в его зданиях, в его улицах, в его садах, в его заводах и культурных учреждениях, где все должно говорить о великой борьбе нашей страны за счастье, справедливость, за народное богатство, за независимость и культуру.
Из этой борьбы мы выйдем победителями. В память этой борьбы и победы мы должны возродить наши города во сто крат более прекрасными, чем они были, возродить, зная, что в этих городах будет жить счастливое поколение людей.
Бессмертное имя 'Севастополь' знает весь мир - от Гренландии до мыса Горн и от Аляски до Сиднея. И это имя будет всегда сиять в веках, как символ мужества и любви к своему отечеству.
1944

Ссылка на сайт русской диаспоры
http://ruslo.cz/articles/608/

Здравствуйте, мой дорогой и преданный читатель!
Я — Аркадий Аверченко, в прошлом редактор питерского журнала «Сатирикон», а ныне скромный штатный фельетонист Белой газеты «Юг России» — приглашаю Вас в путешествие по врангелевскому Севастополю.
Литература и пресса
Скажу сразу — что такое литература, в Крыму уже никто не помнит. На вопросы детей: «Как выглядит книга?» — родители стыдливо прячут глаза. Они не могут этого ни объяснить, ни показать на примере, потому что книг давно не видели. Русский интеллигент теперь вынужден отдирать для чтения со стен театральные афиши, приказы о мобилизации и, вероятно, кончит тем, что будет читать обертки от табака и клочки старых журналов, которыми оклеиваются зимние рамы.
Морская библиотека
В Севастополе есть чудесная библиотека — Морская. Ее старший библиотекарь качается от голода — он получает в месяц 2400 рублей, в то время как чистильщик сапог на бульваре получает ровно в десять раз больше — 24 тысячи. Даже сторож библиотеки получает в четыре раза больше старшего библиотекаря. Где же выход? Выход единственный: библиотекари — все на улицу! Начищайте сапоги прохожим!
Образование
Образования в городе нет.
Дети учат грамоту по обрывкам энциклопедических словарей, в которые торговцы заворачивают селедку.
Туризм
В области путешествий мы медленно, но верно возвращаемся к традициям средневекового Востока. Простая поездка в Ялту превратилась в подвиг. Странники собираются в большой караван, вооружаются до зубов, издают воинственные клики, но все это не спасает. На «роковой» 20-й версте ялтинского шоссе возница останавливается как вкопанный и заявляет, что дальше не поедет — за поворотом грабят «зеленые». Ну, видел я их однажды. Тому, что они грабят, — верю сразу. Но вот не верю, чтобы это были зеленые. Почему тогда на них коричневые и «защитные» рубахи, а физиономии у них от хорошей жизни то ли еще от чего — ярко-красные?
Театры и актеры
Вот уже третий год как бежит, бежит русский актер, оставляя за своей спиной Петроград, Москву, Киев, Харьков, Одессу, Ростов-на-Дону, Новороссийск… Сейчас всем нам плохо, все мы бедны, ограблены и неустроенны, но русский актер — это нищий среди нищих, самый голый и голодный среди раздетых и недоедающих. Все мы хоть имеем право на труд, а актер понемногу теряет и это право. Ему нужно искать театр, чтобы играть, ибо играть — значит, спасаться от голодной смерти. И вот наш русский актер, прорвавшийся в Севастополь из очередного большевистско-махновского оцепления, начинает метаться по городу в поисках помещения. И здесь его ждут сюрпризы: играть негде.
Вот это — лучший в городе театр «Ренессанс» на Нахимовском проспекте. Именно сюда чаще всего спешит по вечерам севастопольский зритель, на ходу разглаживая надетый в полной темноте фрак. Здесь с ноября 19-го года выступают артисты Московского Петровского театра во главе с Марией Николаевной Нининой-Петипа. Прислушайтесь…
Слышите?
Я не знаю, зачем и кому это нужно,
Кто послал их на смерть недрожавшей рукой,
Только так беспощадно, так зло и ненужно
Опустили их в Вечный Покой!

Ну, конечно, — Вертинский в стотысячный раз исполняет своих «Мальчиков». Эта песня уже снится ему в кошмарах, он вздрагивает по ночам от каждого шороха: боится, что вновь прибыли адъютанты Якова Слащева и повезут его в генеральский вагон петь все тех же «Мальчиков». Вертинский устал, Вертинский капризничает. Он заявляет, что не может петь в театре, где по ручкам кресел ползают вши… Наверное, он скоро уедет. Однако попробуйте отнять у Вертинского сцену «Ренессанса» — не советую! И вот бежит дальше русский актер, которому негде играть.
Кабаре
Недавно англичане знакомились с Севастополем — так после музея Панорамы их более всего поразил какой-то единственный дом на Нахимовском проспекте, где не было кабаре… Вот уж действительно — промах так промах! Как стыдно-то перед иностранцами! А если серьезно, то мы давно не представляем своей жизни без всех этих «Интимных театров», «Арлекинад», «Домов артиста», «Привалов комедиантов».
Кинематограф
А это — лучший в городе кинематограф — зал «Ампир» на Большой Морской улице. Прекрасный буфет, музыка, пиво.
Какой же русский не любит кинематографа! Без него наша жизнь была бы и вовсе беспросветной. Благо, фильмы у нас — не дефицит (все остальное — страшный дефицит). Теперь весь российский кинематограф сосредоточен в Ялте: там Ханжонков и Ермольев, Мозжухин и Рындина. Процесс производства и потребления чрезвычайно упростился: в Ялте снимают кино — в Ялте и показывают. Привозят и к нам. Перед сеансом — лекции наподобие «Искусство ли кинематография и как надо играть в кино».
Народные гуляния
Народ любит гулять. Даже во время Гражданской войны. Даже качаясь от голода и холода.
Где в Севастополе гуляют? Разумеется, на бульварах.
По большим праздникам (к которым в последнее время прибавился День основания Добровольческой армии) городская Дума устраивает праздничные гуляния на Приморском и Историческом бульварах. Чистый сбор поступает на нужды армии. Вход на бульвары становится платным. Обязательно организуется аукцион.

Polacco1 писал(а):

В бумаге пока есть только всякие научности (скажем, разделы по польской культуре второй половины 18 - 19 вв. в книге "История культуры славянских народов"). Художества наисвежайшие, роман окончен летом, сейчас готовлю его к печати. Тут еще приходится такой фактор учитывать как "нераскрученность" имени. Повесть была окончена еще в октябре позапрошлого года, но чтобы она могла вызвать интерес, нужно чтобы автор был известным. Поэтому представляется разумной схема: спектакль - роман о войне - повесть о любви. Такие вот смешные нюансы, на первый взгляд довольно идиотские.

...почитаем ...раскрутим ...поставим!

Падалка, вон - второе - дополненное и исправленное издание "Пароль:Севастополь" издал!

_________________
[img]http://i6.fastpic.ru/big/2010/0414/2f/e ... 7dc72f.gif[/img]

Дмитрий Витальевич Соколов

14 ноября 2020 г. Севастопольскую бухту покинули последние корабли белого флота, увозящие в неизвестность многие тысячи военных и беженцев.
Исход Русской Армии генерала П.Н. Врангеля за пределы Отчизны принято считать временем окончания гражданской войны на Юге России.
Еще в сентябре 1920 г. Троцкий пообещал врангелевским офицерам амнистию, в случае, если они сложат оружие, и, не получив ответа, потребовал от Фрунзе издания приказа «о поголовном истреблении всех лиц врангелевского командного состава, захваченного с оружием в руках». В дни штурма Перекопа П.Н. Врангель распорядился срочно подготовить суда в Севастополе, Феодосии, Ялте, Керчи, Евпатории. Изначально предполагалось эвакуировать около 70-75 тыс. человек.
Вечером 13 ноября (29октября) 1920 г. состоялось последнее заседание правительства Юга России. На следующий день началась погрузка на корабли гражданских и военных белых учреждений.
Эвакуация проходила организованно и относительно спокойно. Порядок поддерживался специально организованными для этой цели командами, состоящим, главным образом, из юнкеров и казаков. Для эвакуации были задействованы все имеющиеся в распоряжении Врангеля суда, способные пересечь море. Часть людей грузилась также на иностранные корабли – французские, английские, американские.
Поэтому картины панического бегства белогвардейцев из Крыма, в частности, из Севастополя, показанные советским кинематографом, (фильмы «Служили два товарища», «Бег»), имеют мало общего с реальной действительностью, являясь заведомо лживыми.
Чтобы погрузить на корабли как можно больше людей, трюмы кораблей были предусмотрительно освобождены от снарядов и других военных грузов. Пассажирами были забиты все проходы и палубы. Людям не хватало продуктов, воды. Будучи не в силах вынести этих поистине адских условий, некоторые сходили с ума…
Врангелю удалось эвакуировать с полуострова 145 693 человека (из них около 5000 раненых и больных). Из страны было вывезено: до 15 тысяч казаков, 12 тыс. офицеров, 4-5 тыс. солдат регулярных частей, более 30 тыс. офицеров и чиновников тыловых частей, 10 тысяч юнкеров и более 100 тысяч гражданских лиц.
После завершения эвакуации в Крыму оставалось ни много ни мало – 2009 офицеров и 52687 солдат Русской армии. Кроме того, в госпиталях полуострова находилось около 15 тысяч раненых и больных.По разным причинам, страну не пожелало оставить более 200 тысяч гражданских и военных чиновников, журналистов, актеров, врачей…
Сразу же после победы большевики развернули активное истребление тех, кто, по их мнению, являлся «врагами власти трудящихся» и уже лишь поэтому не заслуживал жизни. Десятками и сотнями красноармейцы 2-й Конной армии доблестного командарма Миронова рубили больных и раненных шашками в захваченных лазаретах.
Это была стихийная фаза террора, на смену которой вскоре приходит организованная. Для ликвидации потенциального очага сопротивления большевизму создается «особая тройка», наделенная практически ничем неограниченной властью…
17 (4) ноября 1920 года был издан приказ Крымревкома N 4 согласно которому все лица, прибывшие в Крым с Добровольческой армией (на июнь 1919 г.), офицеры, чиновники военного ведомства и другие работники деникинских подразделений и Русской армии Врангеля должны были в 3-дневный срок явиться для регистрации. Лица, не явившиеся на регистрацию либо не зарегистрировавшиеся в указанный срок, рассматривались как шпионы, подлежащие высшей мере наказания «по всем строгостям законов военного времени».
Подавляющее большинство принадлежащих к перечисленным в приказе Крымревкома категориям лиц с готовностью пришло на регистрационные пункты с документами, удостоверяющими личность, сразу же образовав многотысячные очереди. Явившимся на регистрацию было предложено заполнить анкеты с перечнем вопросов, на которые в обязательном порядке необходимо было ответить.
Тех, кому сохранили жизнь, отправляли на север, в концентрационные лагеря, что было равносильно расстрелу. Партии осужденных гнали в лагеря пешком, без пищи и воды. Разумеется, при таких условиях смертность среди этапируемых узников была очень высокой, причем, не только от голода и усталости, но также и от пуль конвоиров, которым было значительно легче расстрелять весь этап в степи, списав потерю на тиф, чем гнать его куда-то в Рязань. В случае если кому-то удавалось бежать, большевики обрушивали месть на оставшихся.
По свидетельству генерала Данилова, служившего в штабе 4-й Красной Армии, в период с ноября 1920 по апрель 1921 г. в Крыму было истреблено более 80 тыс. человек. Живший в то время в Алуште русский писатель И.С. Шмелев называл еще большую цифру – 120 тысяч. Поэт Максимилиан Волошин полагал, что только за период осень 1920 – зима 1921 г.г. было расстреляно 96 тыс. человек. Историк и публицист С.П. Мельгунов в работе «Красный террор в России 1918-1923 г.г.», опираясь на свидетельства очевидцев, говорит о 50, 120 и 150 тысячах. В материалах Особой следственной Комиссии по расследованию злодеяний большевиков утверждается о 52-53 тысячах казненных. Генерал А.А. фон Лампе, напротив, называл довольно низкую цифру расстрелянных – 15 тыс. человек. Член Крымревкома Ю.П. Гавен сообщал, что по инициативе Б. Куна и Землячки расстреляли около 7 тысяч человек, из арестованных – более 20 тысяч.
Осужденных выводили к месту казни раздетыми и привязанными друг к другу, становили спиной к выкопанной ими же самими общей могиле, а затем расстреливали из пулеметов. Массовые расстрелы происходили одновременно во всех городах Крыма под руководством Особого отдела 4-й армии, и продолжались до 1 мая 1921 г. после чего волна террора медленно начинает идти на убыль.
Отличительной чертой красного террора в Крыму в 20-е годы являлось то, что его жертвами в подавляющей массе своей были именно горожане. Сельские жители составляли лишь 10% от общего числа арестованных
Большое количество казненных людей, чьи тела удалось найти родственникам, отпевалось в церкви Христа Спасителя при городской больнице, построенной на деньги бывшего городского головы Севастополя, потомственного почетного гражданина А.А. Максимова и настоятеля Херсонесского монастыря архимандрита о.Александра. [7]
Иностранцы, вырвавшиеся из Крыма во время разгула красного террора, описывали потрясающие картины зверств коммунистов: Исторический бульвар, Нахимовский проспект, Приморский бульвар, Большая Морская и Екатерининская улицы были буквально увешаны качающимися в воздухе трупами. Вешали везде: на фонарях, столбах, на деревьях и даже на памятниках. Если жертвой оказывался офицер, то его обязательно вешали в форме и при погонах. Невоенных вешали полураздетыми. В Севастополе казнили около 500 портовых рабочих за то, что они обеспечивали погрузку на корабли врангелевских войск.
Затем приговоренных стали связывать группами, наносить им револьверными выстрелами и ударами сабель тяжкие раны, затем полуживыми сбрасывать в море. В течение нескольких лет на дне севастопольских бухт можно было видеть целые толпы утопленников, привязанных ногами к большим камням. Течением воды их руки приводились в движение, волосы были растрепаны. По свидетельству водолаза, спустившегося на свой страх и риск под воду одной из таких бухт, «среди этих трупов священник в рясе с широкими рукавами подымал руки, как будто произносил ужасную речь».

По городу были расклеены объявления, в которых сообщалось, что такого-то числа в городском цирке состоится общее собрание всех зарегистрировавшихся бывших, а также все тех, кто по каким-то причинам до сих пор не прошел регистрации. Цирк располагался на Новосильцевской площади (ныне пл. Ушакова), у подножия Исторического бульвара, где сходились Екатерининская, Большая Морская и Чесменская улицы. В назначенный день цирк и вся площадь были в буквальном смысле слова забиты законопослушными бывшими (общее число поверивших красным насчитывало несколько тысяч). Во второй половине дня все примыкающие к площади улицы были блокированы войсками. Всех, кто находился на площади, начали медленно оттеснять в сторону Особого отдела дивизии.
«Подвальные окна и часть окон первых этажей были забиты, заборы внутри квартала разобраны – получился большой двор. Кроме того, по периметру занятых зданий тротуары были отделены от мостовой двух – трехметровым проволочным заграждением и представляли собой этакие загоны».
Поскольку многие из пленных были местными жителями, их близкие родственники, родители, дети и жены со слезами на глазах стояли напротив проволочной изгороди и ждали, проклиная себя за доверчивость и в то же время слепо надеясь на чудо.
Часть арестованных группировали в маршевые роты и пешком отправляли на север. Другую часть арестованных, подавляющее их большинство, вывозили на автомашине под город, на Максимову дачу, и там под покровом ночи казнили.
Чаще всего расстрелы происходили у каменной стены рядом с прямоугольным бассейном парка. Ужас и смерть витали над Максимовой дачей. Усадьба севастопольского градоначальника стала единой братской могилой для сотен русских людей.
Приговоренных к смерти заставляли рыть себе могилы, затем приказывали им становится лицом к дышащему сыростью и влагой раскопу, после чего стреляли им в головы.
Помимо Максимовой дачи, расстрелы проходили на Английском, Французском и Городском кладбищах, а также в Херсонесе, неподалеку от башни Зенона.

Отрывок из стихотвоения Вознесенского РЕКВИЕМ

Возложите на море венки.
Есть такой человечий обычай —
в память воинов, в море погибших,
возлагают на море венки.

Здесь, ныряя, нашли рыбаки
десять тысяч стоящих скелетов,
ни имен, ни причин не поведав,
запрокинувших головы к свету,
они тянутся к нам, глубоки.
Возложите на море венки.

Чуть качаются их позвонки,
кандалами прикованы к кладбищу,
безымянные страшные ландыши.
Возложите на море венки.
………

Возложите на землю венки.
В ней лежат молодые мужчины.
Из сирени, из роз, из жасмина
возложите живые венки.

А у меня есть книга лауреата сталинской премии Павленко "Счастье"- о том как заселялся Крым сразу после выселения татар- там описываются брошенные дома, скот и говориться , что это потому, что хозяева сбежали с немцами- жутковато читать

Оцифровать нет возможности? Хотя бы частями. Очень любопытно.

А почему Анну Андреевну забыли? Ну, например, её поэму "У самого моря" http://achmatova.velchel.ru/index.php?c ... b=2&page=1

Я собирала французские пули,
Как собирают грибы и чернику,
И проносила домой в подоле
Осколки ржавые бомб тяжелых.
И говорила сестре сердито:
"Когда я стану царицей,
Выстрою шесть броненосцев
И шесть канонерских лодок,
Чтобы бухты мои охраняли
До самого Фиолента".

_________________
Или ты имеешь право, или право имеет тебя.
(из собственных наблюдений за жизнью)

Младший лейтенант Спасибо, Ахматову не забыли, но текст не нашли

Станюкович. ПОБЕГ.
К подъему флагов, то есть к восьми часам, все суда приводили в тот обычный щегольской вид умопомрачающей чистоты и безукоризненного порядка, каким вообще отличались суда Черноморского флота.
С раннего утра тысячи матросских рук терли, мыли, скоблили, оттирали или, по выражению матросов, наводили чистоту на палубы, на пушки, на медь — словом, на все, что было на палубах и под ними, — до самого трюма.
Давно работали в доках, адмиралтействе, и разных портовых мастерских, расположенных на берегу. Среди грохота молотков и лязга пил порою раздавалась дружная «Дубинушка», при которой русские люди как-то скорее поднимают тяжести и ворочают громадные бревна.
Опустели и мрачные блокшивы, стоявшие на мертвых якорях и, словно прокаженные, вдали от других судов, в самой глубине корабельной бухты.
Это — плавучие «мертвые дома».
Подневольные жильцы их, арестанты военно-арестантских рот, с четырех часов уже разведены по разным работам.
В толстых холщовых рубахах и таких же штанах, в уродливых серых шапках на бритых головах, они прошли, звякая кандалами, несколькими партиями, в сопровождении конвойных солдат, по пустым еще улицам и возвратятся домой только вечером, когда наступит прохлада и весь город высыплет на бульвары и Графскую пристань.
И тогда во мраке чудной южной ночи эти блокшивы замигают огоньками фонарей, и среди тишины бухты раздадутся протяжные оклики часовых, каждые пять минут один за другим выкрикивающих: «Слушай!»
Проснулись и слободки, окаймлявшие город, с их маленькими, белыми, похожими на мазанки, домами, населенными преимущественно семьями отставных и служащих матросов, артиллерийских солдат, казенных мастеровых и вообще бедным, рабочим людом.
Рынок — этот клуб большинства населения, расположенный у артиллерийской бухты, — давно кишел народом.
Шумные и оживленные кучки толкались между ларьками, среди мясных, телячьих и бараньих туш, кур, уток и разной дичи, среди массы зелени и разнообразных овощей юга, гор арбузов и пахучих дынь и множества фруктов, привезенных из ближних садов. Торговали, кричали и сердились. Тут же делились последними новостями и сбывали поношенное платье и старую обувь.
У самого берега бухты стояли рыбачьи суда соседнего городка Балаклавы со свежею рыбой. Какой только не было! И камбала, и скумбрия, и жирная кефаль, и бычки, и маленькая золотистая султанка, которую лакомки считают за самую вкусную рыбу Черного моря. Только что наловленные устрицы лежали в корзинах и предлагались поварам и кухаркам.
Тут же, рядом с рыбным рынком, в прозрачной, словно хрусталь, воде заливчика бухты, отливавшей изумрудом, купалась толпа мальчишек. С веселым смехом бросались они в воду, плескались, обдавали один другого брызгами, плавали и ныряли, словно утки, соревнуясь в своем искусстве друг перед другом и перед глазеющей публикой.
Над рынком, залитым блеском веселого южного солнца, стоял непрерывный говор толпы. Речь изобиловала неправильностями языка южных городов и звучала мягким тоном малороссийского акцента. Среди этой речи порой выделялось торопливое, громкое и в то же время вкрадчивое сюсюканье продавцов рыбы и устриц, халвы и рахат-лукума — этих увлекающихся балаклавских греков, с их смуглыми, мясистыми лицами, горбатыми носами, черными с поволокой глазами, напоминающими крупные маслины, и с быстрыми жестами оголенных мускулистых рук цвета темной бронзы. Слышались и гортанные звуки татар, сидевших на корточках у корзин с грушами, виноградом и яблоками, с выражением горделивого бесстрастия на своих красивых лицах с классическими чертами, напоминающими о чистой арийской крови их предков — генуэзцев и греков, когда-то живших в Крыму. Порой разносились, покрывая говор толпы, отчаянные клятвы «дам рынка» — бойких, задорных торговок-матросок — и их энергичная брань, приправленная самыми великорусскими импровизациями, которым мог бы позавидовать любой боцман, и вызывавшими громкий и сочувственный смех рыночной публики.
Все здесь жило полной жизнью большого и оживленного морского города.

POMAH писал(а):

...почитаем ...раскрутим ...поставим!

Падалка, вон - второе - дополненное и исправленное издание "Пароль:Севастополь" издал!

А у меня и первого нет. Совсем оторвался от жизни.

_________________
когда речь идет о достоинстве можно и должно идти против течения

Хочется привести небольшие выдержки из первых писем хирурга Пирогова из осажденного Севастополя.
Талантливый человек талантлив во всем.

Дорога от Курска до Севастополя есть ряд мучений для того, кто находится в приятном заблуждении, что дороги назначены для уменьшения пространства и времени в житейском сообщении. Я рассматриваю их, как особенный род сотрясения, полезного для моих кишек, и потому отношу поездку в Севастополь осенью и преимущественно в военное время к превосходной гимнастике брюшных внутренностей. Толчки, перегибы перекаты и тьма других телодвижений, конечно, не вовсе безызвестных жителям Гороховой и Вознесенской, встречаются здесь в таком мифологическом объеме, что, наконец, понятие о ровном месте начинает делаться чем-то вроде мифа. Тарантас наш оказался образцом прочности; однако же и он, благодаря усилиям ямщиков нас опрокинуть, не устоял и, свалившись в одну прекрасную ночь на бок в канаву, треснул.
В Перекоп мы приехали уже ночью и, чтобы отдохнуть от грязи отправились в гостиницу. При входе в нее, едва не утонув в огромной луже, мы нашли дверь запертой на замок. Когда дверь после различных и долговременных усилий с нашей стороны наконец отворилась, мы вступили в огромный запачканный сарай, посредине которого стоял не менее запачканный биллиард; на стенах смелая кисть какого-то иностранного артиста изобразила Минина и Пожарского.
Содержатель гостиницы, грек, уверял, что он может нас угостить прекрасным ужином; это обещание так одушевило моего сопутника, что он заказал бифштекс из говяжьего филе, желая, чтобы он непременно был взят из края и приготовлен по всем правилам искусства. Мы уселись в приятном ожидании у окна, открывавшегося в буфет, и вскоре мужик из Владимира в изорванном архалуке с всклокоченной бородой и с плутоватой усмешкой, называвший себя маркером, подал нам через это окно несколько кусков говядины, принадлежавшей некогда какой-то, только уж никак не филейной, части быка и пару пирожков, весьма сходных с резиновыми калошами. К нашему счастию, следствием этого ужина было только урчание в животе и изжога.
По мере того, как мы приближались к месту, обратившему на себя внимание всей Европы, исчезало всякое различие между обыкновенными и курьерскими лошадьми и, наконец, за Симферополем кончалось обидное неравенство едущего по своей надобности и фельдъегерем. Все едущее вперед и назад, наконец, остановилось на станции в Бахчисарае, и почтовая дорога сделалась непреодолимым препятствием к достижению Севастополя, так что шестьдесят верст между двумя этими городами нужно было ехать целые 2 суток.
Около 12 часов утра мы поднялись на гору, и нам представился, наконец, Севастополь во всей красе. Местоположение великолепное. Море и горы. Особливо часть города, известная под именем Корабельной слободы, расположена живописно амфитеатром на горе. Нет сомнения, что нет в целом свете лучше Севастопольской бухты. Широкая (в 11/4 версты), глубокая, извилистая, с крутыми берегами, с изумрудной водой и окруженная со всех сторон горами.
24-28 ноября. Продолжение
Я тотчас же отправился к начальнику штаба. По дороге, берегом бухты, я увидал с десяток огромных пушек, заклепанных и лежавших на берегу. На вопрос мой, что это такое, знакомый врач отвечал, что это следствия недоразумения. Когда неприятель шел от северных фортификаций на юг, то пушки эти заклепали и сбросили с батареи в море, думая, что неприятель непременно овладеет батареей и будет ими стрелять по городу. Теперь же, когда это предчувствие не сбылось, то наши ловят свои же пушки в море, вытаскивают и расклепывают. Из этого одного обстоятельства мне стало ясно, что хотя приказаний главнокомандующего и не поняли, но все таки хорошо поняли, что Севастополю не сдобровать, когда бы неприятель занял северные укрепления.
И действительно, все свидетельства очевидцев, и знающих и незнающих дела, в том согласны, что, остановись неприятель на северной стороне города, и он бы просто церемониальным маршем мог взойти в него без малейшего препятствия. Все было в страхе и трепете, а о защите никто не думал. Стоит только посмотреть на Севастополь с северных возвышений и видишь пред собой почти всю бухту с флотом и весь город, как на ладоне. Дурачье не поняли этого, а после хвастались в газете описанием глупого и трудного марша с севера на юг, который спас город. Глупому крику гусей был одолжен Рим спасением, глупому маршу англо-французов - Севастополь. Так уж верно угодно богу, что случай и бессмыслие в великих происшествиях назначены играть более важную роль, чем человеческая прозорливость и остроумие.

Укоряли англичан после Альмы, что они ничего не сделали в пользу раненого неприятеля; мы сами 24 октября ничего не сделали.
Приехав в Севастополь 12 ноября, следовательно, 18 дней после дела (битва 24 октября), я нашел слишком 2.000 раненых, скученных вместе, лежащих на грязных матрацах, перемешанных, и целые 10 дней почти с утра до вечера должен был оперировать таких, которым операции должно было сделать тотчас после сражения.
За кого же считают солдата? Кто будет хорошо драться, когда он убежден, что раненого его бросят, как собаку.

К. Симонов АНГЛИЙСКОЕ ВОЕННОЕ КЛАДБИЩЕ В СЕВАСТОПОЛЕ

Здесь нет ни остролистника, ни тиса.
Чужие камни и солончаки,
Проржавленные солнцем кипарисы
Как воткнутые в землю тесаки.

И спрятаны под их худые кроны
В земле, под серым слоем плитняка,
Побатальонно и поэскадронно
Построены британские войска.

Шумят тяжелые кусты сирени,
Раскачивая неба синеву,
И сторож, опустившись на колени,
На английский манер стрижет траву.

К солдатам на последние квартиры
Корабль привез из Англии цветы,
Груз красных черепиц из Девоншира,
Колючие терновые кусты.

Солдатам на чужбине лучше спится,
Когда холмы у них над головой
Обложены английской черепицей,
Обсажены английскою травой.

На медных досках, на камнях надгробных,
На пыльных пирамидах из гранат
Английский гравер вырезал подробно
Число солдат и номера бригад.

Но прежде чем на судно погрузить их,
Боясь превратностей чужой земли,
Все надписи о горестных событьях
На русский второпях перевели.

Бродяга-переводчик неуклюже
Переиначил русские слова,
В которых о почтенье к праху мужа
Просила безутешная вдова:

"Сержант покойный спит здесь. Ради бога,
С почтением склонись пред этот крест!"
Как много миль от Англии, как много
Морских узлов от жен и от невест.

В чужом краю его обидеть могут,
И землю распахать, и гроб сломать.
Вы слышите! Не смейте, ради бога!
Об этом просят вас жена и мать!

Напрасный страх. Уже дряхлеют даты
На памятниках дедам и отцам.
Спокойно спят британские солдаты.
Мы никогда не мстили мертвецам.

МОСКВА, КРЕМЛЬ ТОВАРИЩУ СТАЛИНУ
Дорогой Иосиф Виссарионович!
В течение всей войны маленькие сторожевые катера Черноморского флота героически несут повседневную боевую службу. Каждый новый катер — новый удар по врагу. Потому всю присуждённую мне премию Вашего имени за книгу рассказов «Морская душа» вношу на постройку ещё одного такого катера. Прошу Вашего разрешения назвать его «Морская душа» и зачислить в 4-й дивизион сторожевых катеров Черноморского флота.
Леонид СОБОЛЕВ

ВОРОБЬЕВСКАЯ БАТАРЕЯ
Зенитная батарея Героя Советского Союза Воробьева была уже хорошо знакома фашистам по декабрьскому штурму. Тогда длинные острые иглы ее орудий, привыкших искать врага только в небе, вытянулись по земле. Они били бронебойными снарядами по танкам, зажигательными - по машинам, шрапнелью по пехоте. Краснофлотцы точным огнем из автоматов и бросками гранат останавливали фашистов, яростно лезших на батарею, внезапно возникшую на пути к Севастополю.
Теперь, в июне, батарея снова закрыла собой дорогу к городу славы.
На этот раз фашисты бросили на нее огромные силы. Самолеты пикировали на батарею один за другим. Дымные высокие столбы разрывов закрывали собой все расположение батарей. Но когда дым расходился и дождь взлетавших к небу камней опускался на землю - из пламени и пыли вновь протягивались вдоль травы острые, длинные стволы зениток, и снова точные их снаряды разбивали фашистские танки.
Наконец орудия были убиты. Они легли, как отважные воины, - лицом к врагу, вытянув свои стройные изуродованные стволы. Батарея держалась теперь только гранатами и ручным оружием краснофлотцев.

Как дрались там моряки, как ухитрялись они держаться еще несколько часов, уничтожая врагов, что происходило на этом клочке советской земли, остававшемся еще в руках советских людей, - не будем догадываться и выдумывать.

Пусть каждый из нас молча, про себя прочтет три радиограммы, принятые с воробьевской батареи в последний ее день:

"12-03. Нас забрасывают гранатами, много танков, прощайте, товарищи, кончайте победу без нас".

"13-07. Ведем борьбу за дзоты, только драться некому, все переранены".

"16-10. Биться некем и нечем, открывайте огонь по компункту, тут много немцев".

И четыре часа подряд била по командному пункту исторической батареи двенадцатидюймовая морская береговая. И если бы орудия могли плакать, кровавые слезы падали бы на землю из их раскаленных жерл, посылающих снаряды на головы друзей, братьев, моряков - людей, в которых жила морская душа, высокая и страстная, презирающая смерть во имя победы.

Поднимем тему

СЕВАСТОПОЛЬ И.Сельвинский отрывки

Я в этом городе сидел в тюрьме.
Мой каземат — четыре на три. Все же
Мне сквозь решетку было слышно море,
И я был весел. Ежедневно в полдень
Над городом салютовала пушка.
Я с самого утра, едва проснувшись,
Уже готовился к ее удару
И так был рад, как будто мне дарили
Басовые часы.
......
Я в этом городе сидел в тюрьме.
Мне было девятнадцать! А сегодня
Меж черных трупов я шагаю снова
Дорогой Балаклава — Севастополь,
Где наша кавдивизия прошла.
………
Ах, что такое лирика! Для мира
Непобедимый город Севастополь —
История. Музейное хозяйство.
Энциклопедия имен и дат.
Но для меня... Для сердца моего...
Для всей моей души... Нет, я не мог бы
Спокойно жить, когда бы этот город
Остался у врага.
Нигде на свете
Я не увижу улички вот этой,
С ее уклоном от небес к воде,
От голубого к синему — кривой,
Подвыпившей какой-то, колченогой,
Где я рыдал когда-то, упиваясь
Неудержимым шепотом любви...
Вот этой улички!
И тут я понял,
Что лирика и родина — одно.
Что родина ведь это тоже книга,
Которую мы пишем для себя
Заветным перышком воспоминаний,
Вычеркивая прозу и длинноты
И оставляя солнце и любовь.

Римма Казакова "МАЛАХОВ КУРГАН"

На Малашке , на Малаховом кургане,
Деревца стоят - взведенными курками.
Молодые , все - как солнышко в зените,
А нацелены на небо, как зенитки!
Войны были - отшумели, отгорели,
Деревца, неужто вас не отогрели?
Ведь такое вспоминать да ворошить -
Все равно что детский сад вооружить.
Видно, много, видно , слишком, выше края,
Здесь войны хлебнула родина родная.
Лезли - бандами, командами, полками…
Стыл Малахов , ощетинившись штыками.
И теперь, сияя внешней наготою,
Деревца торчат штыками - наготове.
Кто-то выдумал решение простое:
На Малашке чебуречную построил.
Привыкают и к такому человеки.
На Малахове рубают чебуреки.
Но, как прежде, оборону образуя,
Деревца глядят в бойницы, амбразуры…
Да не тронем их неумными словами!
Мы придем сюда с лопатами, с ломами.
Там, где склонами бегут кусты вприсядку,
Камень вышебем и сделаем посадку.
Чтобы новые деревеья встали рядом
С этим маленьким воюющим отрядом.
Так взметались, так метались по столетьям
Перед залпом в честь погибших пистолеты…
Так в нас память - выплеск, выстрел, вымпел в будущее -
Прорастает будто семечко разбухшее…
Фейерверком рвутся почки над Малашкой, -
Над землей, от взрывов скорбно замиравшей.
По земле, от русской крови поржавелой,
Деревца, как новобранцы: левой, левой!
Вьются веточки, как ленты с якорями.
Далеко их видно . Даже за морями.

И.Бунин "БАЙДАРСКАЯ ДОЛИНА"

Вся долина в зеленых садах,
Вся долина полна ароматом,
По горам, на цветущих холмах,
Кипарисы толпятся по скатам.
Тонут горные кручи кругом
В голубом, чуть заметном тумане;
Дышит утро весенним теплом,
Легки тучек прозрачные ткани…
Но манят очарованный взор
Еще больше крутые стремнины,
Где долина сокрылась меж гор
И нависли утесов вершины.
Там прибой свои песни поет,
Вольный ветер свежей на просторе
Там свободное, гордое море
Ходит медленно взад и вперед.

Елена Криштоф. Как начинался Севастополь
«России нужна вода» Петр I


Очень странно, скажу я вам, держать в руках три толстых, обыкновенных, современных тома, на которых написано: "Суворов. Документы". Во втором, например, — сохранившиеся рапорты, письма, реестры о крымских и кубанских делах после Кучук-Кайнарджийского мира.
Турция в те времена все еще не могла поверить, что Крым она уже потеряла, что Россия уже вышла к воде. К тому самому Черному морю, к которому рвалась со времен Петра I и которое когда-то, в средние века, именовалось морем Русским.
Обстановка в Крыму была зыбкая, тревожная. Между тем требовалось соблюсти интересы России без выстрела, чтоб сгоряча не влететь в новую войну с Турцией, к ней Россия еще не была готова. Войсками в это время в Крыму командовал не кто иной, как Александр Васильевич Суворов.
В жизни Суворова так много блистательных страниц, что биографы его обычно пропускают страницы крымские. В самом деле, он здесь скучал без боевых походов, болел лихорадкой, томился от капризов бахчисарайского хана Шагин-Гирея, досаждавшего мальчишеским тщеславием, неумением наладить отношения со своими же подданными, глупым, заведенным ни к чему французским политесом. Впрочем, в том ли заключалось главное? Важно, что положиться на Гирея нельзя: чуть что случится, переметнется к туркам. Положиться нельзя, а использовать в интересах России — можно.
Главный же интерес — освободить полуостров от турок окончательно. Что значит: выдворить их без выстрелов, даже худого слова не говоря, из Ахтиарской бухты, где стоят их корабли, неведомо на что питая надежду. То ли выжидают, то ли дерзят всем своим видом: землю, мол, вы у нас оттягали, а на море наша сила. Нечего вам против нас выставить. И действительно: пока нечего.
Но и на турецких кораблях положение, как говорили перебежчики, тяжелое: войско голодает плачевно. Высадиться на берег для закупки продуктов им не удается, но и приказа отправляться назад в Стамбул они не получают. Иные турецкие корабли хитрости ради поднимали русский флаг, следуя мимо прибрежных укреплений. Иные готовы были по-петушиному задрать, втянуть в сражение любое русское судно. "Что будет, — спрашивал Суворов фельдмаршала Румянцева, — если стамбульцы выгрузятца, укреплятца, моих внушениев угроз не внимут, внедрятца внутрь земли? Вооруженная рука то зло одна превозможет!"
Однако именно о вооруженной руке даже речи вслух не должно было быть. А конфликт назревал — прорвалось напряжение в июне 1778 года. 16 числа в рапорте своем по начальству Суворов описывает вероломное нападение трех турок на донских казаков, одного из которых они убили и ограбили. Дабы неповадно туркам было и дальше следовать по скользкому пути, который мог, наконец, привести к нарушению мира, Суворов требует, чтоб турецкий адмирал сурово наказал виновных. Адмирал медлит. Нрав Суворова не дозволяет бездействия. Между тем, как действовать? Как, если главная забота не подать Порте Оттоманской прицепки в нарушении якобы со стороны Российской дружественного союза? Тут приходится воевать не числом, не умением даже, а одной хитростью, выдумкой дипломатической. Таланта такого рода современники в Суворове не подозревали. Однако он у него был.
Прежде всего, Суворов пригласил с собой Шагин-Гирея верхами объехать берег, ту самую часть его, которая особенно хорошо просматривалась с турецких кораблей. Суворов все время держался рядом с Шагин-Гиреем, показывал туркам, с кем теперь дружит крымский хан. Да как дружит — так и пляшет его тонконогий черный конь рядом с суворовской широкоспинной кобылой! А сам Шагин-Гирей только что в лицо не заглядывает русскому генералу. Но прогулка была не просто прогулкой ради порчи нервов турецкому командованию. Суворов еще раз осмотрел места будущих укреплений Ахтиарской бухты. И ночью 15 июня отдал приказ трем батальонам "с приличною артиллерией и конницей" начать скрытно земляные работы по обе стороны бухты. К рассвету, был приказ, работы прекратить. Утром Гаджи-Мегмет, командующий турецким флотом, увидел позади кораблей, у входа в море, довольно значительные укрепления, а на них — ни единого человека. Что такое? Зачем? Уж не хочет ли хитроумный Суворов запереть корабли в бухте? От Гаджи-Мегмета к Суворову полетел скорее нервный, чем обоснованный вопрос: что все это значит?
Впрочем, начиная работы, Суворов как раз рассчитывал на то, что у турецкого адмирала не выдержат нервы. Морща в усмешке тонкие губы, Суворов писал размашистый ответ: "Дружески получа ваше письмо, удивляюсь нечаянному вопросу, не разрушили ли мы обосторонней дружбы… К нарушению взаимного мира никаких намерений у нас нет, а, напротив, все наше старание к тому одному устремлено, чтобы содружество сохранить свято. Итак, мой приятель, из сего ясно видеть можете мою искреннюю откровенность и что сумнение ваше выходит из действия вашей внутренности"…Надо думать, иронию послания Гаджи-Мегмет понял. Но дело было сделано: «внутренность» адмирала не выдержала — неприятно, почти невозможно было наблюдать, как за спиной у тебя вырастают укрепления. Гаджи-Мегмет отдал приказ своим кораблям: из бухты выйти! Ветра не было, весельные лодки тянули фрегаты из гавани — такую порол спешку турецкий адмирал.
Потом Гаджи-Мегмет локти себе кусал, поняв, сколь опрометчив был его приказ. Суворов же мог не без торжества наблюдать турецкие корабли, освободившие Ахтиарскую бухту и стоявшие на рейде напротив деревень Учкуй и Авлита. А бухта была доподлинно хороша. Или, может быть, к красоте и удобству ее многое добавляло то, что и туркам она приглянулась? Засватанная девка, известно, всем кажется краше. Но нет, бухта была точно хороша — в белых берегах, кое-где поросших лесом, узкая, недоступная ветрам, прозрачная…Между тем Гаджи-Мегмет решил зайти снова в нее, якобы за пресной водой. Его не пустили. Проторчав несколько дней в виду строящихся русских укреплений, флот ушел в Синоп.
Императрица Екатерина отметила заслуги генерал-поручика Суворова. "…За вытеснение турецкого флота из Ахтиарской бухты" Суворову пожалована золотая табакерка. Слово вытеснение очень точно передавало суть дела. Однако турки на том не оставили свои притязания. Уже в августе того же 1778 года их флот численностью более 170 «флагов» вновь приблизился к южным берегам Крыма, а затем блокировал все побережье от Балаклавы до Кафы. Ну что ж, корабли, как на прогулке, дефилировали взад-вперед вдоль берегов, пытаясь приглядеть место удобное для десанта. А по бурой от пыли и выжженных трав прибрежной степи, тоже взад-вперед, передвигались русские войска. Турки просились "сходить на берег для прогулки, — отказано под карантином; нескольким чиновным посидеть в Кафской бирже — отказано; набрать на суда пресной воды — отказано; той воды несколько бочонков — с полной ласковостью отказано" — так доносил в реляциях Суворов, провожая взглядом турецкие корабли, взявшие обратный курс на Константинополь.
Ставка турок на восстание татарской знати в Крыму провалилась. Укрепления береговой линии не разрешали надеяться на легкий успех. Эти укрепления и были, по существу, началом военному городу Севастополю.

НИКОЛАЙ МИНСКИЙ
ХЕРСОНЕС

Печальней никогда не видел я руин;
Разрытые дома зияют, как могилы,
На пыльных насыпях растет бурьян унылый
И с ветром плачущим беседует один.
Ютится мох на дне разрушенной цистерны.
Низринут мавзолей и спит, как страж неверный.

И тихо меж руин бродил я, как больной.
Холодный страх в душе сменялся скорбью жгучей.
И наконец я стал над каменистой кручей,
Откуда моря даль открылась предо мной.
Жемчужные валы к подножью припадали
И, неутешные, метались и рыдали...

Меж тем закат разлил кровавые ручьи
На море зыбкое, и тучек вереницы
Поднялись в глубь небес, как огненные птицы,
И день им посылал последние лучи.
Проснулся колокол в беззвучном отдаленье
И слил с рыданьем волн торжественное пенье.

Но вскоре отблеск роз на жемчуге волны
Стал быстро угасать. Кой-где огни мелькнули,
Проснулись небеса и берега заснули.
Лишь пенистый прибой гудел средь тишины,
Да у меня в душе молитвенно звучали
Аккорды нежные восторга и печали.

БОРИС ЧИЧИБАБИН
ХЕРСОНЕС

Какой меня ветер занес в Херсонес?
На многое пала завеса,
но греческой глины могучий замес
удался во славу Зевеса.

Кузнечики славы обжили полынь,
и здесь не заплачут по стуже,
кто полон видений бесстыжих богинь
и верен печали пастушьей.

А нас к этим скалам прибила тоска,
трубила бессонница хрипло,
но здешняя глина настолько вязка,
что к ней наше горе прилипло.

Нам город явился из царства цикад,
из желтой ракушечьей пыли,
чтоб мы в нем, как в детстве, брели наугад
и нежно друг друга любили...

Подводные травы хранят в себе йод,
упавшие храмы не хмуры,
и лира у моря для мудрых поет
про гибель великой культуры...

В изысканной бухте кончалась одна
из сказок Троянского цикла.
И сладкие руки ласкала волна,
Как той, что из пены возникла.

И в прахе открытом все виделись мне
Дворы с миндалем и сиренью.
Давай же учиться у желтых камней
Молчанью мечты и смиренью.

Да будут нам сниться воскресные сны
Про край, чья душа синеока,
Где днища давилен незримо красны
От гроздей истлевшего сока.