Sevastopol.info

Помню строки из своих записок:

«Да, теперь можно об этом сказать: нас душила ярость. Слова утешения о том, что мы выполнили свой долг, что Севастополь перемалывал лучшие фашистские дивизии, что он выполнил свою задачу, признаюсь, плохо доходили до нас.

Мы видели корчащуюся в огне Графскую пристань, развалины его когда-то словно сотканных из легенд и героики проспектов, иссеченную осколками бронзу памятников, развороченные, вздыбленные, несдавшиеся бастионы.

Я не мог спокойно слушать переворачивающую душу песню, где рассказывается о том, как «последний матрос Севастополь покинул...». Мне виделись могилы друзей на Херсонесе и люди в окровавленных тельняшках, поднимающиеся в последнюю атаку.

Не верится, что я снова в Севастополе. Собственно говоря, Севастополя нет. Есть место, на котором стоял город. От горизонта до горизонта горы и холмы дымящихся руин.

В только что начавшем свою работу горсовете мне рассказали: [96]

— Все нужно начинать от нуля. Из шести тысяч главных строений сохранилось менее двухсот. И те наполовину разрушены.

Торят баржи в Южной бухте. Инкерман — сплошное пепелище. Как скелет доисторического чудовища, поднимается из воды башня взорванного крана. На месте Дома офицеров — руины. Морской библиотеки больше не существует.

Над фронтоном Графской пристани прибита матросская бескозырка.

— Чья? — спрашиваю моряков из отряда Цезаря Куникова.

— Понимаете, позавчера со штурмовой группой ворвались сюда, флага с нами не было. Вот Петя Гублев и решил: а разве бескозырка — не флаг?! И прибили...

Вроде бы мелочь? Нет — память о подвиге!

К колоннам приставлена лесенка. По ней взбирается матрос.

Минута — и над Графской пристанью реет на свежем ветру флаг с синей полоской, серпом и молотом.

На горе непрерывно вертелся телеграф, разговаривая с ко-раблями на рейде. Корабли переговаривались друг с другом, помахивая крылышками семафоров. На мачтах взвивались и падали гирлянды пестрых сигнальных флажков. По рейду сно-вали шлюпки, баркасы. К лестнице Графской пристани то и дело приваливали вельботы, тузики, четверки, ялики. Оза-боченные флотские офицеры, не дав лодке пристать, выска-кивали на лестницу и прытко взбегали по ней через две сту-пеньки. Другие сбегали вниз и прыгали в лодки, чтобы в то же мгновение отчалить. На кораблях заливались дудки боцманов. Матросы ходили на шпилях и, налегая грудью на вымбовки, выкатывали якоря. Пароходы дымили, изредка покрикивая, брали корабли на буксир, и грузные громады обескрыленных кораблей приходили в медленное движение. С Северной сто-роны, буксируемые гребными судами, плыли шаланды, нагру-женные людьми, конями, повозками, направляясь к Пересыпи, в верховье Южной бухты. У гранитных стенок адмиралтейства стояли барки. Матросы в парусиновых бушлатах проворно бе-гали по сходням, вынося на плечах по одному из раскрытых дверей мешки с чем-то или по двое таская тесовые ящики с веревочными ручками.
С одних кораблей что-то сгружали в пришвартованные к борту баржи, на другие что-то нагружали с лодок и шаланд. Между Николаевской и Александровской батареями поперек Польшей бухты с лодок ставили зачем-то вехи из шестов с "махалками" на концах. Вехи качались, размахивая метлами. Изумрудная вода бухты пенилась толчеей беспорядочных мелких воли, поднятых колесами пароходов и веслами бесчислен-ных лодок.
На верхней аллее бульвара шло непрерывное движение народа в обе стороны. Пятна дамских нарядов пестрели среди пехотных и кавалерийских мундиров. Около оркестра толпи-лись молодые флотские офицеры, оживленно разговаривая.



Графская пристань напоминала в этот вечер подъезд боль-шого столичного театра после окончания спектакля: шлюпки стояли борт к борту у лестницы в два ряда; моряки толпились на лестнице, поджидая шлюпки со всех кораблей; вестовые выкрикивали названия кораблей наподобие того, как у театра вызывают карету:
-- Шлюпка "Флоры"!
- Здесь!
Гичка "Селафаила"!
- Здесь!
Офицеры садились в лодки и поспешно отплывали к своим кораблям. Пристань обезлюдела.

Мы спешим вперед. На улицах города — трупы врагов. Особенно много их у вокзала. Они лежат прямо на дороге.

Машина выносит нас по длинному и так знакомому подъему на Ленинскую. С болью озираемся по сторонам. Камни, щебень, дым, битое стекло, трупы. Не сговариваясь, снимаем фуражки и склоняем головы.

Губы шепчут: “Здравствуй, Севастополь, здравствуй, город-герой”.

Медленно ползут машины к Графской пристани. Над водной станцией вьется советский флаг, над портиком Графской пристани на флагштоке тельняшка и бескозырка, поднятые вместо флага моряками из отряда морской пехоты. [526]

Под стеной одного из уцелевших домов стоит, как разгоряченный конь, танк с большой и броской надписью, звучащей, как символ — “Мститель”. Он пришел сюда со своим экипажем от Сталинграда. Этот танк первым вылез на неприступный гребень Сапун-горы и первым ворвался в город. Он славно выполнил свою миссию.

По улицам города шагают отряды саперов, связисты, мчатся машины, гарцуют всадники. Твердо печатают шаг морские патрули. На стенах зданий, на каменных оградах появляются надписи: “Мин нет”, “Разминировано”.

Наши мысли хорошо выразил тогда Эренбург, выступивший 30 июня в "Красной звезде": "Немцы хвастали... "Пятнадцатого июня мы будем пить шампанское на Графской набережной"... Военные обозреватели предсказывали: "Вопрос трех дней, может быть, одной недели"... Они знали, сколько у них самолетов, они знали, как трудно защищать город, отрезанный от всех дорог. Они забывали об одном: Севастополь не просто город. Севастополь — это слава России и это гордость Советского Союза...

Мы видели капитуляции городов, прославленных крепостей, государств. Но Севастополь не сдается. Наши бойцы не играют в войну — они дерутся насмерть. Они не говорят "я сдаюсь", когда на шахматном поле у противника вдвое, втрое больше фигур".

Нахимов был произведен в контр-адмиралы, и Лазарев сделал его командиром 1-й бригады 4-й флотской дивизии. Его моральное влияние на весь Черноморский флот было в эти годы так огромно, что могло сравниться с влиянием самого Лазарева. Дни и ночи он отдавал службе: то выходил в море, то стоял на Графской пристани в Севастополе, зорко осматривая все входящие в гавань и выходящие из гавани суда. По единодушным записям очевидцев и современников, от него решительно ничто не ускользало, и его замечаний и выговоров страшились все, начиная с матросов и кончая седыми адмиралами, которым Нахимов вовсе не имел ни малейшего права делать замечания по той простой причине, что они были чином выше его. Но Нахимова это обстоятельство решительно никогда не затрудняло. На пристани, на море была его служба, там же были и все его удовольствия. Денег у него водилось всегда очень мало, потому что каждый лишний рубль он отдавал матросам и их семьям, а лишними рублями у него оказывались те, которые оставались после оплаты квартиры в Севастополе и расходов на стол, тоже не очень отличавшийся от боцманского.

Когда он, начальник порта, адмирал, командир больших эскадр, выходил на Графскую пристань в Севастополе, там происходили любопытные сцены, одну из которых со слов очевидца, князя Путятина, передает лейтенант П. И. Белавенец. Утром Нахимов приходит на пристань. “Там, сняв шапки, уже ожидают адмирала старики, отставные матросы, женщины и дети — все обитатели Южной бухты из севастопольской матросской слободки. Увидев своего любимца, эта ватага мигом, безбоязненно, но с глубочайшим почтением окружает его, и, перебивая друг друга, все разом обращаются к нему с просьбами... “Постойте, постойте-с, — говорит адмирал, — всем разом можно только ура кричать, а не просьбы высказывать. Я ничего не пойму-с. Старик, надень шапку и говори, что тебе надо”.

Со стороны Графской пристани доносилась военная музыка. По всему, смотр там ещё не начинался. Но вот музыка стихла, на какое-то время наступила тишина, потом донеслось громкое матросское «ура». «Должно быть, главный прибыл, его приветствуют», — решил Ушаков. Он ещё раз посмотрел на корабли, стоявшие в бухте, и направился к пристани.

Подступы к пристани оказались заполненными народом. Кого тут только не было! И старые и малые. Весь город собрался, словно на пристанской площади проводился не обычный воинский смотр, а давалось интереснейшее и к тому же бесплатное представление.

Ушаков был в адмиральском мундире, ему почтительно дали дорогу, он прошел через толпу вперед и занял место, откуда хорошо была видна вся площадь.

Корабельные команды стояли во главе своих командиров отдельными каре. Офицеры — в мундирах с фалдочками и треуголках, украшенных плюмажем. Одежда матросов отличалась от офицерской и цветом, и формой: их шляпы напоминали цилиндры, мундиры сшиты наподобие фраков… Раньше одежда была не такой, была более удобной, простой. Но что поделаешь: новый царь — новые порядки!

На Графскую, ваше благородие? Пожалуйте, - предлагают вам свои
услуги два или три отставных матроса, вставая из яликов.

(...)

Ну, навались, Мишка, баркас перегоним. - И ваш ялик
быстрее подвигается вперед по широкой зыби бухты, действительно перегоняет
тяжелый баркас, на котором навалены какие-то кули и неровно гребут неловкие
солдаты, и пристает между множеством причаленных всякого рода лодок к
Графской пристани.
На набережной шумно шевелятся толпы серых солдат, черных матросов и
пестрых женщин. Бабы продают булки, русские мужики с самоварами кричат:
сбитень горячий, и тут же на первых ступенях валяются заржавевшие ядра,
бомбы, картечи и чугунные пушки разных калибров. Немного далее большая
площадь, на которой валяются какие-то огромные брусья, пушечные станки,
спящие солдаты; стоят лошади, повозки, зеленые орудия и ящики, пехотные
козлы; двигаются солдаты, матросы, офицеры, женщины, дети, купцы; ездят
телеги с сеном, с кулями и с бочками; кой-где проедут казак и офицер
верхом, генерал на дрожках. Направо улица загорожена баррикадой, на которой
в амбразурах стоят какие-то маленькие пушки, и около них сидит матрос,
покуривая трубочку.

Наконец того, мы с Лушей, - а мы с ней как брат с сестрой ходили, -
дождались: лодки оттуда к пристани начали приставать. Вот когда народ сильно
кинулся. И жандармы стоят в сторонке, ничего сделать не могут, и так были
человек в человека влипши, что качались все, как один все равно человек: то
назад подадутся, то вперед, а за себя самого тогда я уж не помнил, что я
есть... Мы только с Лушей под ручки взялись, чтоб нас дружку от дружки не
оторвало... И вот увидали - ведут по лестнице, а там на Графской пристани,
лестница такая очень широкая, белая, - ведут оттуда раненых, с "Марии", да
не хуже меня, грешного, какой я был, когда оббинтованный, так что родная
мать не узнает, а жена уж и подавно... Ко-вы-ля-ют, как все равно по гвоздям
их ведут, а тут, конечно, моя Луша врыд, и я своим чередом плачу. Кричали мы
им: "Чмелев, кондуктор, жив?" Ну, ихнего ответа не дождались, как все кругом
нас свое имя кричали, каждой бабе об своем знать хотелось, и такой поднялся
базар с ярмонкой, что уж... не хуже взрыву, одним словом... А потом стали
войсками очень сильно народ от пристани оттискивать: узнать насчет Чмелева
исключительно стало невозможно... Откачнулись мы на Нахимовскую, думаем: в
морской госпиталь идти если, так туда же в ворота не пустят, остается
отложить до завтрева.

Стоит отметить, что раньше не было этого красного выделения посередкеОно как-то всё упрощает... задает другой, китчеватый тон...