Sevastopol.info

Начало

То что попаду на флот, я был уверен еще за полгода до призыва. Повесткой вызвали в военкомат.
Военком был краток,
- Поступаете в распоряжение Морской школы ДОСААФ.
- Хорошо, - не по-военному согласился я.
"Блин! Не взяли в ВДВ... Три года... Зато море! Или даже океан! Да и в морпехи попроситься можно. Кия-я-я!!!"
Рисуя себе героические эпизоды своей будущей службы, я не торопясь шел обрадовать родителей с наконец наступившей определенностью. В-общем, идея с флотом мне нравилась.
Предстоящие три года на корабле представлялись захватывающим приключением. Хотелось крутых перемен в жизни, серьезного дела. Хотелось, наконец, перестать быть ребенком, ну хотя бы в глазах мамы.

Первым шагом на пути к морю стала Ташкентская Морская школа. Военные в приказном порядке на время учебы освободили будущих призывников от работы. И это с сохранением среднего заработка! Учили основательно всему необходимому. Курсанты запоминали типы кораблей своих и вероятного противника, характеристики и внешний вид вражеских самолетов. Учились распознавать их по силуэту. Синяя книжка Морского Устава на время учебы превратилась почти в настольную. И конечно матчасть! Настоящие зенитки, торпеда, мина. Ну кто из вчерашних школьников может за минуту разобрать и так же быстро собрать настоящую пушку?
Но самым интересным и ценным были незабываемые рассказы о реальной жизни на кораблях. Преподаватели, сами бывшие моряки-срочники, с удовольствием делились с "салагами" своим морским опытом общения со стихией волн и ветров, а также стихией порой очень непростых отношений во флотском коллективе. Все это было пока далеким романтическим миром, затуманенным флером дальних походов, отчаянных штормов, соленого ветра и крика чаек.

Весной пришло время на практике использовать знания, полученные за несколько месяцев обучения.
В областном военкомате призванных на службу пересчитали и разделили на команды, медики провели беглый осмотр. Я оказался в "70-й команде", направлявшейся на Черноморский флот. Будущие моряки переночевали на клеенчатых нарах в облвоенкоматской казарме. Долго не спали. Обсуждали какой же флот самый лучший. Общественное мнение было за Тихоокеанский. Будущих черноморцев обзывали курортниками. Приходилось парировать выпады, приводя в пример оборону Севастополя и лидер "Ташкент". Больше крыть было нечем. На фоне Тихого океана маленькое курортное море как-то не смотрелось.
Ранним утром вереница автобусов, оставляя позади отчаянно машуших и немного растерянных родителей, направилась в аэропорт.
Сопровождали нас, как сейчас бы сказали, ну очень крутые моряки. Старшины были одеты, даже для непосвященного взгляда, совсем не по-уставному. Широченные клеши, малюсенькие бески, плоские как зеркало бляхи, ушитые донельзя суконные голландки. Разговаривали только между собой. Салагам от них доставались только отрывистые команды, сказанные с интонациями непоколебимой уверенности в своем превосходстве. Моряки были явно опереточными злодеями, но играли свою роль на отлично и мне казалось, что такие бывают на самом деле.
Маршрут самолета проходил вдоль Кавказского хребта. "Ведь Эльбрус из самолета видно здорово..." Величественная гора проплыла под правое крыло и растворилась в прошлом. Непродолжительный полет над самым синим в мире Черным морем и вслед за Эльбрусом осталась позади Медведь-гора. Симферопольский аэропорт встретил мягким теплом и запахом жасмина.

- Семидесятая! Не расходиться! Строимся в колонну по двое. Так, духи! Шевелимся! Расслабляться на коробках будете! - опереточные старшины, заметая клешами, стали загонять подопечных новобранцев в небольшой табунчик.
Симферопольский синий троллейбус с мягким резиновым скрипом гостеприимно распахнул двери перед будущими защитниками Родины.
- Выходим на вокзале, по моей команде! Отставших буду считать дезертирами! - грозный старшина сделал водителю знак рукой и двери мягко закрылись.

В Севастополе вновь прибывших сразу с поезда отправили в «Экипаж». Оказалось, так называется часть, где молодежь проходит заключительную медкомиссию и распределяется по учебкам. "Экипаж" с его ухоженными газонами и побеленными поребриками своей аккуратной чистотой и безмятежностью напоминал летний пионерский лагерь. По "лагерю" в одиночку и маленькими группками в бесформенной одежде слонялись призывники. Иногда кучка, пытаясь изобразить строй, неровно следовала на обед или медосмотр.
Это была странная аморфная прослойка между нормальной гражданской и нормальной военной жизнью. Хорошо, что этот эпизод не сильно затянулся.
На следующий день был сформирован «Второй Вид», туда вошли те счастливцы, кто прошел часть подготовки в ДОСААФ у себя на родине и не нуждается в дополнительном обучении в учебном отряде. В те годы проводился вполне успешный эксперимент с системой подготовки кадров для флота. ВМФ получал достаточно подготовленных моряков, не тратя на их обучение целых шесть месяцев. Трудно сказать насколько профессиональны мы были, скорее всего, профи из нас были липовые, но, когда я встретил на корабле моряков, отучившихся по полгода в учебке, то понял, что идея с ДОСААФ была вовсе не глупа. По крайней мере, продукт той же степени готовности корабли получали значительно раньше.

Учебка.

«Второй Вид» направили в 7-й учебный отряд имени адмирала Октябрьского. Массивные здания учебки пережили оборону Севастополя. Сложенные из серого камня, покрытые многочисленными оспинами штукатурки и пятнами свежей кладки на месте выбоин от снарядов и пуль, корпуса, как израненные в боях за Родину ветераны, окружали просторный плац, на котором нoвое пoколение воинов постигает азы морского дела, начав долгий процесс изучения с организующей и дисциплинирующей строевой подготовки.
В ночь по прибытии нас помыли в шумной и бестолковой бане, переодели в новую хрусткую синюю робу, понадавали кучу форменной одежды и благополучно уложили спать. В течение трех дней новобранцев не трогали, дали время на подшивку погон, маркировку одежды и адаптацию к военной жизни. Несложная служба заключалась в выполнении распорядка дня и настойчивых попытках совладать с непослушными иголками и нитками.
Несколько крикливых выходцев с Кавказа тут же организовали небольшое землячество и открыли мелкий бизнес по предоставлению услуг в маркировке одежды хлоркой. Они были настолько заняты в своей артели и так сильно уставали, что выпросили у старшины роты освобождение от приборок и вечерней чистки картошки.
Потом начались построения на утренний осмотр, вечернюю прогулку, строевые занятия, для перехода в столовую и обратно. Одевания за 45 секунд, доведенные до полного автоматизма каждой операции. Подъемы по собственной инициативе за 15 минут до общего подъема, чтобы успеть умыться до того, как вода перестанет доходить до третьего этажа, потому что 3-я рота на первом этаже начала умываться.
За эти полтора месяца я несколько изменился. Я полюбил сладкое, смысл жизни для меня превратился в поддержание чистоты бляхи, в поднятие ноги на высоту 30 см на строевых занятиях, в попытки не спать, стоя 2 часа в смену дневальным по роте. Я превратился в военнослужащего, но пока еще не стал моряком, хотя уже носил синюю матросскую робу и погоны с желтыми буквами ЧФ. Иногда удавалось сбегать в дальний угол учебки к полигону, где я с вожделением смотрел на стоящие у далеких причалов серые громадины и мечтал о том времени, когда и сам первый раз ступлю на железную шаткую палубу военного корабля.
В середине июня в торжественной обстановке, одетые по "Форме-2" будущие моряки приняли Присягу.
Был "День открытых дверей". По учебке ходили приехавшие к своим сыновьям мамы и папы, кормили и поили своих чад. Я, в виду географической отдаленности Ташкента от Крыма, оставшись без попечения родителей, наелся в местной чайной мороженого и отправился смотреть на корабли. Благодаря временной свободе перемещения по учебке, никто не стал мешать мне наслаждаться зрелищем близкого будущего.


Корабли.

Назавтра свежеиспеченные моряки оделись в белые голландки, бесформенные белые бескозырки, собрали тугие обильные вещмешки и троллейбусом поехали на Минную стенку. Было душистое яркое летнее утро. Троллейбус ехал по зеленой тенистой улице, огибавшей Южную бухту. В тени деревьев за невысокими оградами прятались одноэтажные дома из светлого камня. Но прелести гражданской жизни не умиляли и не манили. Они остались в прошлой жизни. Моряки, одетые в наглаженные, белые-белые голландки и темно-темно синие гюйсы, почти не смотрели по сторонам, нетерпеливо вытягивая пока еще тонкие мальчишеские шеи вперед, словно пытаясь разглядеть за ближайшим поворотом дороги собственную судьбу, дарованную им на три года Министром Обороны.
На Минке стояли пара сторожевых кораблй, старый большой противолодочный и эсминцы. С первого взгляда корабли показались огромными и очень грозными. От них шел тихий уверенный гул, в яркое небо впивались черные мачты эсминцев, солнце осторожно трогало серые матовые надстройки и башни. На одном из СКРов озабоченно крутилась сетчатая бабочка обзорного локатора.
Согласно распределения я числился матросом недавно построенного сторожевого корабля "Пылкий". Он в то время был где-то на переходе из Калининграда в Севастополь. Переход совместили с боевой службой в Средиземке, чтобы сразу и проверить боеспособность новой единицы флота. Пока же мое будущее место службы болталось где-то далеко, меня направили послужить немного на СКР "Беззаветный".
Там я пробыл всего четыре дня. Попробовал тяжесть корабельной швабры, узнал что такое окислившаяся медь и как с ней бороться с помощью "пастагоя". Оттуда же первый раз попал с боцманом на Шкиперский склад для получения краски, концов и другого имущества на корабль. Корабельная жизнь показалась вполне осмысленной и понятной. Люди занимались делом.

Док.

Долго я на "Беззаветном" не задержался потому что они с БПК "Очаков" уходили в Болгарию с визитом. "Приписные" на борту в таком ответственном деле были только обузой и меня перевели на СКР "Разительный", который в то время стоял в сухом доке на заводе имени С. Орджоникидзе.
Шел уже заключительный этап работ.
С подводной части корпуса обдирали старую краску вместе с наросшими колючками ракушек и наносили новую блестящую. На тот момент корабль был уже в основном очищен от ракушек и краски. Мне досталась работа по покраске днища. На леса меня, как молодого матроса не пустили. Наверно боялись, что если упаду и расшибусь, то потом придется отвечать перед командиром "Пылкого", который недосчитается пополнения.
Я работал на венгерской краскораспылительной машинке. По каким признакам боцман решил, что у меня талант маляра, да еще с допуском к импортноу оборудованию, ума не приложу. Но, в целом, получалось неплохо. К сожалению, венгры свое умное изделие не рассчитали на применение в условиях русской бестолковщины. Выделенная краска была гуще положенного, изобиловала комками и другими включениями. Машинка вечно забивалась. Приходилось вынимать сетчатый фильтр и по нескольку раз отмывать его в растворителе. Чтобы ускорить процесс, вместо одного покрасчика приходилось работать троим. Один держал краскопульт, а двое его помощников фильтровали сеткой краску и наливали ее в машинку. У меня была закостенелая от краски роба, безобразный берет и коричневые от краски "прогары". С работы приходил уставший и меня спасало только то, что я не стоял на вахте и поэтому спал всю ночь до подъема.

Как-то, мы вдвоем с коллегой, Сашкой Чистяковым, пришедшим на корабль на пару дней раньше, красили трюма в артиллерийском погребе. Перед покраской тщательно и обильно протирали их уайт спиритом, чтобы удалить даже память о пятнах смазки или гидрожидкости. Нормальной вентиляции в помещении не было, мы до того нанюхались, что стали громко петь песни и орать всякую чепуху. Нас услышали. Чистяк пришел в себя довольно быстро, а меня вывели на ют продышаться. Дежурный по кораблю, увидев меня на юте в таком диковинном состоянии даже предположил, что я в дугу пьян. А я все лез назад, в трюма, как будто что-то важное там не доделал.

Несмотря на необычность и трудности, мне нравилась эта работа в доке. Конечно, не сама профессия маляра, а удивительное чувство общности. Единство всего экипажа, аврал, хашар. Там работали все. Я не замечал особого различия между "годочками" и "духами". Мне казалось, что все заражены этим напряженным трудом и нет никого, кто возомнив, что ему многое "положено", шланговал бы. Может, это и в действительности было так.
В то время командиром был капитан третьего ранга Виктор Всеволодович Балашов. Отличный командир и хороший человек. Культурный, интеллигентный. Его уважали и, пожалуй, даже любили, если, конечно, такое понятие возможно применить к отношениям на флотской службе. Во времена его командирства на "Разительном" действительно был удивительно сплоченный экипаж. Возможно, и этим тоже объяснялась та дружная работа в доке.

Уже в конце июля "Разительный" всплыл с кильблоков и под буксиром перешвартовался на 14-й причал.
В тот же день корабль заправили, и загрузили боекомплект. С бортов "румыны" грузили со специальных барж торпеды, бомбы и ракето-торпеды. Ракетчики колдовали с кранбалками, загружая в погреба "Ос" новенькие светло серые ракеты. Остальной экипаж гуськом носил с причала к горловинам лотков 100-мм патроны для артиллерийских установок.
Я бегал с патронами. Носить было не трудно. Главное держать патрон правильно, как младенца. Не торопиться и смотреть под ноги. Во время той загрузки не уронили на причале ни одного патрона.
К сожалению, пару штук уронили уже в подбашенном отделении. Но эти опасные раненые патроны позже тихой темной ночью на первом же выходе булькнули в море, а за гильзы отчитались, будто во время стрельбы те случайно укатились за борт.

Касты. (Лирическое отступление).

Оговорюсь сразу, на "Разительном", в отличие от других кораблей, ситуация на которых мне была известна из рассказов моих товарищей, кто там служил, годковщина была, но она была какая-то зажатая, полуподвальная. Не было ее буйного махрового цветения, как, например, живописал мне мой одноклассник Гера Чилашвили, служивший на старом, еще времен войны эсминце. На "Разительном" состав экипажа был другого сорта. И офицеры и моряки. По крайней мере, прямых кандидатов за решетку не было. Большинство рядового и старшинского состава были достаточно образованными и адекватными людьми. Офицеры и мичманы служили ответственно и профессионально и никогда не поощряли применения "годковского закона". Может наш Командир имел блат в Управлении кадрами? Или "Разительному" просто везло?

"Годковщина" явление безобразное и многоликое. С ним неустанно и безрезультатно боролись, провозглашая "уставные отнощения" высшим приоритетом в жизни флотских экипажей. Но победить гидру до конца так и не смогли. Собственно, победить и не могли. В принципе. "Годковщина" была извращенным слепком отношений в любом коллективе молодых людей, оказавшихся в небольшом замкнутом пространстве. Разумеется, чувствовалось "влияние улицы", то бишь, "гражданки" с ее странной модой на тюремно-лагерную романтику и лексику. Весь этот компот выродился на флоте в систему "законов и подзаконных актов", базирующихся не на уставах и штатных расписаниях, и даже не на личных качествах моряков, а на строгой иерархии по срокам службы. Это напоминало индийские касты и отечественные деления на "паханов и шестерок", "воров и сук".
Моряки со сроком службы, отличавшимся на полгода редко водили дружбу. Так было "не положено". Положено было дружить только со "своим годом"
Деление было очень строгое и соблюдалось неукоснительно. Новоприбывшие назывались "духами". Им было положено носиться по кораблю и растворяться в воздухе или материализоваться из него по первому ленивому зевку годочка, подгодочка, полторашника.
Духов периодически учили. Система обучения была проста. Очередной годочек выражал желание поделиться знанием корабля. Задавался вопрос. Ответ, как правило, был неточен или вообще неправилен. После чего следовало: "Так, ты, душара! Побежал и узнал что находится в первом (например) тамбуре. Найдешь меня и доложишь!"
"Духи" бегали по кораблю, размазываясь в коридорах по переборкам, драили палубы и медяшки, красили переборки, мыли умывальники и гальюны. Это были чернорабочие корабля. Рабы годочков.
Не стать "духом" было легко. Достаточно было быть физически сильней или смелее местных паханов. Но многие ли из вчерашних десятиклассников могли похвастаться косой саженью в плечах? К сожалению, смелых "духов" тоже было ничтожно мало.
Хоть закон и берег годочка, но многие из них побаивались полностью полагаться на этот воровской "Табель о рангах". Теоретически можно было загреметь в штрафбат за "неуставные отношения".
Вчерашние деревенские пацаны, придя на корабль, попадали в знакомую со школы иерархическую колхозную систему и просто терпеливо ждали, когда наступит их час и можно будет отыграться за свой позор на новых "духах".
Прослуживши полгода, "дух" превращался в нечто без названия. Кто по-старинному называл таких моряков салагами, кто по-солдатски черпаками или на флотско-украинский манер чумичками. Точнее, это были уже слегка "оборзевшие духи". Им по-прежнему было "не положено" ходить в увольнения, сидеть в кубрике в присутствии годочка иметь свою собственную ложку. Но эти люди уже все знали о корабле, по крайней мере, в объеме знаний годочков, чтобы на любой вопрос был сразу ответ. Они уже умели "шхериться" и могли иногда отдыхать от отеческой опеки. Но они еще не могли никем командовать. Даже настоящими новыми "духами". Не положено еще!
После года службы годочки уже не приставали. Начиналась нормальная служба. Уже можно было иногда исподтишка попробовать отправить духа на поиски чего-нибудь тебе нужного. Но от работы и распорядка еще никто не освобождал. Надо было работать много и хорошо, чтобы годочки были довольны. Увольнения полагались только в составе группы, отправлявшейся в культпоход.
"Полторашники!" Это самые борзые люди. Наконец-то их место заняли молодые! Закон уже позволяет командовать "духами" и иногда ходить в увольнения. Полторашная прокладка между духами и годочками ведет себя как самостийная республика, живущая якобы по своим уложениям, но в счастливых снах видящая как через полгода перейдет в касту подгодочков и осторожно примерит на себя годковскую пурпурную тогу.
"Подгодочки", те, кто прослужил два года, но еще не дотянул до двух-с-половиной, это пока еще бесправные лентяи. Работать уже не хочется, а закон на подгодочков, в плане освобождения от службы, не распространяется. Приходится иногда напрягаться и ждать еще полгода.
"Годочки" или "годки". Этим все положено. Выше них никого. К несчастью, срок неограниченной власти над людскими душами короток. Всего каких-то шесть месяцев. Насладиться не успел, а уже превратился в "гражданского" и поехал в родной колхоз убирать говно из под коров.

Такая вот далеко не полная схема деления экипажа на касты. Иногда можно узнать, что подгодочку уже положено носить гюйс торчком с заглаженными стрелками, но набивать каблуки для увеличения роста еще пока не положено. И еще много того, что изобретательный молодой ум придумывает, чтобы как-нибудь подчеркнуть свою значимость и выгодно оттенить себя на фоне своих меньшеслужащих коллег. Наибольшее удивление в этой ситуации вызывает то, что по закону "годковщины" жили по сути дела мальчишки от 18 до 21 года. И эти охламоны в 20 лет считали себя намного старше тех, кому было 19 и позволяли себе издеваться над ними на том лишь основании, что "меня били и я буду". А младшие сносили все молча, так как законом были повязаны не только рядовые и мичманы, но, порой даже, и офицеры.
Нередко бывало, что офицер, получивший от отчаявшегося "духа" тихую жалобу, приказывал тому же годочку-мучителю разобраться со своей жертвой. Побитая жертва забывала о жалобах и уходила в себя на полгода в ожидании смены состава экипажа и перехода на следующую ступень в годковской иерархии.

День Флота.

День флота! Воскресенье! В этот день на причал приехала ярмарка и матросов свободно спускали с кораблей. Я тогда сошел с корабля в чистой робе, но без носок, которых у меня попросту не было. Новые из рундучка кто-то взял поносить, не утруждая себя испрашиванием моего согласия, ношеные же, сохнувшие ночью в вентиляшке, исчезли, вероятно пав жертвой борьбы боцмана за порядок.
На оставшиеся с получки два рубля купил пару "карасей" и от души "набакланился" мороженого и кексов с арахисом.
Но это было после обеда, а с утра "Разительный" проходил парадом и экипаж построили вдоль борта по "Форме-Раз". Белых брюк на всех не хватало и некоторые стояли в брюках от белой робы, только хорошо отстиранных и выглаженных. Мои брюки надел годочек Галинский. Брюки он попросил!, что было с его стороны просто верхом неуважения к "закону". Конечно, я отдал поносить. Старшина команды мичман Пушкар, заботам которого поручили приписных, сказал, чтобы не беспокоились и пообещал, что брюки мне вернут сразу после парада. Так и произошло.
А пока наверху шло праздничное действо, я сидел в тихом пустом 10-м ракетном кубрике. Кубрик был по правому борту на уровне ватерлинии. За бортом тихо шелестела вода. Звуки парада не доносились. Было спокойно и скучно. Было небольшое дельце, минут на двадцать. Старшина Выродов, командир отделения ракетчиков, попросил меня разрисовать ему гюйс. Для этого заранее к гюйсу была пришита снизу белая материя, на которой хозяин гюйса хотел видеть изображенный в цвете фломастерами "Разительный", чайки и выведенные старорусским шрифтом цифры "1976-1979". Я справился быстро и оставшееся время просто клевал носом. Все-таки откровенно спать на рундучке было "не положено".

Первый боевой номер, то есть не место по боевому расписанию, а просто белый парусиновый прямоугольник с неровно выведенными черной краской цифрами, который я пришил на свою робу был номер 2-7-27, я получил от электромеханика Башкатова. Поначалу временно приписанным к кораблю морякам номеров не давали. Вроде, раз не в штате, то зачем краску переводить? Но старпом каплей Роздин распорядился независимо от принадлежности моряка к кораблю, определить его по штатному расписанию и заниматься боевой учебой в полном объеме. Разумеется, на робе у него должен быть пришит боевой номер. Странно, что до старпома никто до такого не додумался. Вроде бы очевидна нужда иметь на корабле не свободно бегающего мойщика палуб, а человека, которому в аварийной обстановке можно хотя бы огнетушитель доверить.
Печатали номера на белой парусине черным Кузбасс-лаком. Я поделился секретом изготовления "вечного трафарета", отчего получил "вечный" подряд на изготовление таких трафаретов, а также трафаретов для маркировки формы. Секрет был прост. Трафарет с цифрами надо было вырезать не на тонкой картонке, а на пластиковой обложке от общей тетради. Пленка не раскисала, не рвалась и выдерживала многолетний цикл эксплуатации.
Вершиной моего трафаретного искусства была маркировка на дверях орудийных башен. Там я превзошел все до того мною созданное. Четырехцветный трафарет наносился на крашеную шаровой краской дверь. Красивее наших дверей были только изготовляемые вручную значки "За дальний поход". Башни после украшения приобрели строгий и торжественный вид.
Боцман мичман Мальованчук поворчал немного на "неуместную пестроту", но приказывать закрашивать гербы не решился.

Ракетчик Выродов.

После Дня Флота на корабль прибыли курсанты ВМУ для стажировки. Их поселили в 10-й кубрик, а ракетчики перешли жить в "Осы". Разумеется, не в сами ракетные погреба, а в посты управления. Там на палубе расстилали матрасы и вполне себе комфортно существовали. Одного тонкого пороллонового матраса хватало, чтобы чувствовать себя вполне уютно. Дело в том, что под несколькими слоями линолеума металлическая палуба была покрыта толстым слоем пенополиуретана. На ощупь палубы в постах и кубриках были всегда приятно теплые. И зимой и летом. Спалось на них превосходно! Матрасы нужны были только для мягкости. Как говаривал преподаватель Морской школы Долгов - "Моряк должен уметь спать где угодно, когда угодно, сколько угодно и даже про запас"
Я жил в кормовой "Осе". Вечерами после отбоя Выродов доставал посылку с родины, резал сало ломтиками. Ракетчики и примкнувшие к ним артиллеры, в моем лице, угощались. Я рисовал альбомы и гюйсы, а Башкатов что-то точил Выродову на ДМБ. У меня получалось относительно неплохо рисовать, а у Башкатова филигранно выпиливать из дюралевых пластинок блестящих чаек и профили "Разительного".
Фамилии иногда бывают очень к месту, а иногда совсем невпопад. Например, ракетчик Выродов совсем был не похож на какого-нибудь выродка. Высокий моряк с узким, каким-то немного английским лицом и хорошей, слегка застенчивой улыбкой. Спокойный, организованный, знающий свою матчасть и службу. А вот матросу Бобенко родители с фамилией угадали. Всегда с коротко остриженной головой, крепкий, энергичный, ну настоящий Боб. И матрос Башкатов соответствовал своей фамилии. Имел круглую большую голову, любил выпучить глаза и громко смеяться


Бедный Чистяк.

Однажды на выходе в море во время ночной тревоги для выполнения стрельбы я убежал в 5-й артиллерийский погреб, где был расписан. Там уже сидел и клевал носом Чистяк. Тот самый Саша Чистяков, с которым мы красили трюмы в доке. Он меня попросил, чтобы я посмотрел за дверью, как бы кто не вошел и не застал там его за неподобающим по учебной тревоге занятием. Саша закимарил, но закимарил так заразительно, что и я не выдержал.Так я и не услышал толком первой в своей жизни стрельбы. Проснулись мы только утром. Вылезая из погреба, Чистяк все боялся как бы о нашей слабости не догадался командир отделения Рязанцев.
В свои двадцать или двадцать один командир отделения комендоров ст. 1 ст. Рязанцев выглядел совсем взрослым матерым мужиком. Причем не только выглядел, но и вел себя соответственно. Не суетился, не говорил громко. Был чем-то похож на Михалкова в роли Паратова из фильма "Жестокий романс". Чистяк на тот момент был "духом", а Рязанцев "годочком". Любимым развлечением Рязанцева было "прихватить" спящего на дневальстве по кубрику Чистяка. Рязанцев подкрадывался к Чистяку, сладостно, как лев смотрит на пойманную дичь, смотрел на Чистяка и... будил несчастного, чтобы тут же дать еще наряд вне очереди. Чистяк простаивал дневальным без перерыва по две недели. В конце концов за измученого Чистяка заступился оператор системы постановки помех матрос Лебедев. Человеколюбие шумного веселого Лебедева страдало при виде укатанного нарядами бледного матросика. Но сразу заступиться за "духа" не позволял Закон. Лебедь преступил закон только тогда, когда лунатизм вечного дневального стал очевиден всем и офицеры могли попенять за издевательство над молодым матросом.


Зона «Пылкого».

В августе с боевой пришел СКР "Пылкий". Привыкших к размеренной службе на "Разительном" "приписных" отправили для дальнейшего прохождения службы туда.
Только я ступил со сходни на ют "Пылкого", как корабль мне не понравился. У него была покрашенная суриком, местами пузырившаяся ржавчиной палуба. Медяшки на надстройках, шильдики с номерами шпангоутов, леера на трапах все было закрашено мерзкой зеленой краской. Вдоль бортов на юте в нижней части лееров была приварена безобразная решетка, грубо сделанная из металлических полос. Наверно это было средство от потери гильз при стрельбе из артустановок.
На "Разительном" стояли новейшие 100-мм нарезные одноорудийные округлые башни. Здесь же были старого образца железные ящики с двумя 76-мм орудиями.
Корабль всего полгода как с завода, но уже был изрядно запущен командой. По переборкам тянулись потеки толи ржавчины, толи грязи. Изоляторы на ржавых цепочках лееров были закрашены. На юте по шершавой от ржавчины палубе ветер гонял какие-то мусоринки.
Как только я зашел в кубрик к артиллеристам, в нос ударил затхлый кислый запах несвежей одежды и обуви. Иллюминаторы были закрыты видимо еще с перехода по Средиземке. Броняшки были на месте и в кубрике днем был полумрак. На рундучках в темноте сидели местные урки. Мой пухлый вещмешок сразу оказался легкой добычей. На него набросилась целая куча поизносившихся за долгие годы службы годочков. В минуту от моего плотно набитого вещами "аттестата" осталась только пара носков, белая беска и трусы.
Вообще, жизнь и общество на "Пылком" больше напоминали зону, чем флотский экипаж. Моих товарищей Чернявского и Яцика регулярно избивали по поводу и без, а меня донимали моральным способом, вечно заставляя делать то одно, то другое, отчего приходилось бросать первое и хвататься за второе и в итоге отвечать сразу перед двумя "годками" за два неоконченных дела. Я с тоской вспоминал непростые, но понятные отношения на "Разительном". Но больше всего я скучал по чистоте и красоте своего прежнего корабля. Такой вот был "дух-эстет".

Снова на «Разительный»!

Но однажды вечером я увидел на корабле старшего лейтенанта Ильичева, который искал меня. Он мне сообщил, что забирает меня обратно на "Разительный" и приказал, чтоб к утру у меня был полностью собранный аттестат.
Вещички кое как удалось собрать. Половина были не мои и уже изрядно ношеные. Пылковские годочки как крысы разбежались с добычей и пошхерили все по постам. Ильичев сидел на рундуке, а я с виноватой мордой показывал ему то, что мне "вернули". Местные офицеры в восстановлении уставного порядка участия не принимали. В итоге комбат решил не мелочиться и забрать меня с тем, что удалось урвать назад.

И вот я снова на "Разительном". Как я соскучился за неделю по вороной блестящей палубе! По округлым башням, по горящей на солнце меди!
Корабль собирался на боевую службу. Выход был назначен на 25 августа и за два дня экипажу дали время постираться, помыться, купить необходимое.
Вскоре мы вышли из Севастополя и взяли курс на Босфор. Я уже как нормальный артиллерист жил в 8-м кубрике и считался "Боевой Номер 2-6-15". В мои боевые обязанности входило нахождение по тревоге в артиллерийском погребе и при необходимости пополнение питателей снарядами из ложементов. Пока я был погребным, меня командир башни Галинский успел обучить кое-чему в работе с пультом. Рассказал устройство погреба, платформы и питателей.
Но комендорствовал я недолго. В БЧ-2 нужно было подготовить к весне арсенальщика и, кроме того, в отделении артэлектриков с предстоящим сходом командира отделения ст.1 ст Загайнова открывалась вакансия. Поэтому меня перевели на штат 2-7-28 агрегатчиком. Романтики сразу стало меньше. Приборка на свежем воздухе, швабра, медяшки остались в прошлом. Новым местом приборки стали тамбур перед 8-м кубриком и умывальник. Матрос Паньшин (Паня) вечно обучал меня как "находить" приборочный материал: обрезы, губки, мыло, ветошь. Все это у нас периодически тоже кто-то "находил". Поэтому приходилось ночами, как бы между прочим, ходить по чужим умывальникам, вентиляторным и, при случае, "находить" что-нибудь нужное для приборки.

Частенько мы с Паней спали в агрегатной по проворачиванию. Иногда нас ловил за этим делом командир отделения артэлектриков ст.1 ст Загайнов, выдавая Пане физически, а меня отправляя работать.
Загайнов все готовил из меня "Надирщика". Подготовка заключалась в попытках заставить меня запомнить множество совершенно непонятных мне терминов из руководства по эксплуатации систем гироскопической стабилизации "Надир". Может Загайнову и казалось, что он говорит убедительно и объясняет доходчиво, но видимо в силу моей природной тупости я из его "обучения" ничего не почерпнул. Теория гировертикалей в Загайновском переложении до меня не дошла, а практического опыта на тот момент у меня не было. Спасла простота обслуживания системы и дальнейшие самостоятельные потуги прочитать и понять прилагавшуюся техническую документацию и руководства по обслуживанию и ремонту.
Принимал "экзамен" на мое самостоятельное обслуживание "Надира" сам командир БЧ-2 ст.лейтенант Джалалян Армен Эдуардович. На тот момент он тоже имел весьма поверхностное понимание работы системы и поэтому, хоть я и наплел ему черт знает что, Загайнов своими убедительными поддакиваниями свел на нет все подозрения Джалаляна в некачественном обучении.
И, хотя после Загайнова у меня почти ничего не осталось в голове в смысле знания специальности, Джалалян еще долго при случае припоминал мне тот примерный курс обучения молодого матроса уходящим в запас старшиной.

Эстафета.

Чтобы отвлечься от рутины повседневной боевой службы, на корабле периодически устраивались то конкурсы самодеятельности, то конкурсы Боевых листков, то соревнования и эстафеты.
В соревнованиях по перетягиванию каната, в учебно-боевой эстафете и конкурсе самодеятельности БЧ-2 блеснула силой, скоростью и остроумием. К сожалению, остроумие комендоров не было оценено по достоинству. Но на то были причины, связанные с тогдашним партийно-политическим устройством жизни.
Перетягивание каната организовали на юте правого борта. Команды были одеты по форме - "Шорты-тапочки". За БЧ-2 выступали молодые комбаты лейтенанты Галактионов и Задорожный, старшины Загайнов, Рязанцев, Галинский, Выродов, Глазунов, матросы Терещук и Паньшин. Почти все были, что называется, "лоси" ростом за метр восемьдесят и весом к ста кило.
Так получилось, что тянули канат только старослужащие. В помощь им были только полторашники Терещук и Паньшин. Замполит было напрягся, читая список спортсменов, но ему объяснили, что выбирали не по сроку службы, а по росту, весу и силе. Ну год был такой, мощный! Годочки того призыва отличались величиной, взрослостью и серьезностью. Это был самый дружный "год" в БЧ-2 за период моей службы. Среди них почти не было грызни по мелочам, которая потом всегда проявлялась в отношениях всех последующих годочков вплоть до нас. Это был "старый добрый Разительный".
Для упитанной и дружной БЧ-2 особого труда не составило победить "румынов", а потом и измученных бдениями перед мерцающими экранами бледных затворников из БЧ-7.

В одно из погожих воскресений на корабле была устроена военизированная эстафета. Верхнюю палубу разделили на этапы и моряки соревновались в умении быстро проделывать то, что были обязаны уметь делать в случае аварийной ситуации и борьбы за живучесть. Разборка и сборка на время автомата Калашникова к борьбе за живучесть отношения не имела, но придавала эстафете оттенок военизированности.
Начиналось все у швартовочного шпиля по правому борту. Там был установлен бак (стол) и на нем старший матрос Красильников, носом и худобой похожий на Гоголя, тонкими белыми пальцами быстро раскидывал автомат на детали, а потом так же быстро его собирал. Равных ему в этом искусстве не было. Красильников был арсенальщиком и заранее готовился к испытанию, замучив не один десяток автоматов в своем Арсенале.
Услышав финальный щелчок секундомера, Красильников бросал автомат и бежал в мою сторону. Возле сложенного по борту трапа я падал на палубу, на скорость отжимался 20 раз, взлетал по трапу на шкафут и передавал эстафету гарсунщику (повару-официанту офицерской столовой) Глазунову.
Мягкий телом и духом гарсунщик неожиданно резво одевал зеленый резиновый химкомплект. Добиться требуемой резвости ему позволили тренировки, которые он проводил у себя в гарсунке, готовясь к эстафете. Затем зеленый и страшный, сметая всех на своем пути, резиновый Глазунов летел на торпедную площадку.
Там Терещук и Паньшин хватали самого у нас легкого - Чистяка, бросали его на носилки и бегом, но все равно аккуратно, стараясь, чтобы "раненый" не вылетел за борт, транспортировали его на бак ко 2-му тамбуру.
Возле тамбура старшины Рязанцев, Галинский и Выродов быстро вооружали инжектор ВЭЖ-21, делая вид, будто откачивают воду из 1-го тамбура.
Матрос Лебедев с бака запускал бросательный конец на его максимальную длину так, что легость в полете останавливал лишь привязанный к леерам сам бросательный конец.
Когда легость падала в воду, ст.матрос Лелюх натягивал противогаз и срывался с бака на шкафут к шлюпке, где ракетчик матрос Бобенко ставил рекорд в подтягивании на перекладине.
Рекорда с нетерпением ждал матрос Башкатов, которого быстро одевали в ВПС-2,5, противогаз и он летел по шкафуту и юту к финишу так, что от него в страхе шарахались многочисленные зрители и болельщики.
Мы боролись за победу не ради приза. Это был здоровый молодой кураж. Разумеется, хотелось показать всем, что БЧ-2 самая крутая БЧ!
В итоге мы заполучили из рук Командира традиционный пирог с изюмом и несколько банок сливового компота за победу!

Смотр самодеятельности.

Где-то в начале октября был организован смотр-конкурс художественной самодеятельности. В том смотре участвовали почти все. В БЧ-2 обязанности директора цирка принял на себя комбат Ильичев. Им был написан и тщательно отрепетирован с моряками сценарий выступления. Репетиции проходили в условиях строжайшей военной тайны в кубрике за закрытой дверью.
Показ устроили на торпедной площадке на фоне задней надстройки. На стульях перед трапом сидели командир корабля, старпом и организатор действа замполит. Вокруг на баночках, не занятые несением вахты, располагались благодарные зрители.
Первым номером программы "Цирка Рогатых" были "Акробаты". Выступали Рязанцев, Загайнов, Галинский, Паньшин. Актеров одели в полосатые костюмы, состоявшие из двух тельников, один из которых, с зашитой горловиной, надевался в виде панталон. Полосатые атлеты из прошлого века показывали номера "Человек-пушка" и "Орел над Эльбрусом". Комментировал действо звонким голосом невозмутимый в своей серьезности комбат Ильичев. Он трагическим голосом предлагал нервным удалиться перед показам очередного "смертельного номера"
В "Человеке-пушке" стоящего на четвереньках Паньшина-пушку "заряжали", давая набрать в рот побольше сигаретного дыма. Потом командир его отделения ст.1.ст Загайнов подносил зажженную спичку-"фитиль" к заднице пушки. Паня делал "Пух-х-х-х!!!", выстреливая заряд дыма в зрителей.
Эльбрусом был Галинский. Он укладывался на палубу и поднятыми коленками изображал две известные вершины. Здоровяки Рязанцев и Загайнов брали Паньку на руки и носили над Галинскими коленками. Паня при этом махал "крыльями" и кричал что-то вроде "Хйу-Хйу!!!", на что из укатывавшейся и визжавшей от восторга толпы зрителей ему кричали: "Панька! Ты буквы перепутал!!! Орлы по-другому кричат!!!"
Потом был мой номер, где я, одетый в белый халат, взятый напрокат в лазарете, изображал хирурга, делавшего операцию своей жертве. Поначалу в планах было еще показать фокус с шариком, катавшимся по краю платочка. Шарика для пинг-понга на корабле не нашлось и Паня аккуратно высосал для номера куриное яйцо. К сожалению, форма яйца никак не позволяла ему спокойно кататься. Но, хоть фокус и не удался, публика все равно аплодировала.
Была у нас и хоровая песня, сочиненная Феклисовым на музыку Башкатова. И отдельные песни и отдельные стихи...
Но первое место взяли "румыны" только за то, что мичман Сыроваткин на двух сшитых простынях нарисовал обложку книги Брежнева "Малая Земля". Они повесили эту обложку-монстр на надстройку и все выступление только читали наизусть отрывки из книги. Это было ужасно скучно, но зато выдержано в политическом духе.
Председатель жюри замполит единогласно назначил им первое место.

Короткий МПР.

В конце октября мы пришли с боевой на Меж-Походовый-Ремонт. Сразу на нас навалились осенняя сырость и холод. Как-то мы с Чистяком весь день промерзли на юте, усиленно изображая работу, а в итоге покрасилии одну леерную стойку и все. Единственным удовольствием было надраивание палубы тяжеленной шваброй. И спорт и тепло. Но, к сожалению, по команде "Приступить к выполнению работ" махание шваброй не приветствовалось, ибо команда подразумевала работу, а не приборку. А то мы с Чистяком довели бы палубу на юте до зеркального состояния.
Начались сходы созревших годочков, на короткие дни после приказа Министра Обороны превратившихся в "гражданских". Первыми их наших "гражданских" сошли Загайнов и Выродов. Последним за свои неоднократные залеты и вечную грызню с начальством сошел Лебедев.
Наконец, я дождался своего "года". На корабль привели из учебки азербайджанского курда скромного Наби Рзаева, кубанских парней Вована Рыжонкова, Юру Дешевенко и Серегу Сытника, уроженца Гусь Хрустального и обожателя Есенина Колю Морозова. После их прихода наш "год" стал самым многочисленным. Тогда же на корабль пришли с "Очакова" сибиряк Ермолин и литовец Тюнис.
Наби поначалу совсем плохо говорил по-русски и вечно приводил в восторг окружающих недоуменным вопросом, обращенным к самому себе: "Куда это я вчера свои носки поставил?" В артиллерах он пробыл недолго и, формально оставаясь погребным, был переведен в офиценскую гарсунку на место сошедшего годочка Глазунова.
Вован стал погребным, постепенно, по мере службы дойдя до должности командира башни. Отличался Вова трудолюбием и какой-то извечной застенчивостью. Он словно стеснялся своего роста, громкого голоса. Поэтому старался сутулиться, говорить тихо и всегда улыбался своей неповторимой улыбкой, словно говоря: "Такой вот я, большой и нескладный, простите уж..."
Юра, за свою мощь, смелость, выпученные глаза и широкую улыбку прозванный "Глыбой" стал ракетчиком.
Артэлектрик Сытник оказался весьма специфическим человеком. В итоге нашел себя в должности командира барказа. Человек простой и добрый, но снедаемый тайной страстью, регулярно приносившей ему одни неприятности.
Ракетчик Коля Морозов был тонкий и розовый. Почему-то вместо ровного загара на Средиземноморском солнышке Коля покрывался только одними оранжевыми веснушками. К нему прилепилась необидная для посвященных кличка "Хрюк", напоминавшая о сходстве ее носителя с розовым поросенком из мультика про Винни-Пуха. Но, Хрюком Колю называли редко. Чаще использовали простую и всем понятную - Мороз.
Сибиряк Ермолин, артиллерист и командир башни, оказался прост и прямолинеен как многие деревенские. Не унывал. Был крепок телом и убеждениями. Мечтал, что когда приедет в отпуск в родную деревню, пойдет вечером в клуб на танцы, обязательно по «Форме-три» с неуставными светящимися чайками на погонах. Вдруг в зале погаснет свет (движок-то в деревне - хлам старый), чайки в темноте будут освещать таинственным светом шею и уши их счастливого хозяина...!!! "Все бабы мои!" - решительно заключал Ермолин.
Оператор системы постановки пассивных помех Тюнис был переведен с "Очакова" не в последнюю очередь за свои плохо скрываемые антисоветские убеждения. Был замкнут, почти не общался ни со своим "годом", ни с другими. Винил Россию в оккупации Литвы и говорил, что на службу пошел только чтобы получить военную специальность, которую можно было бы потом применить в борьбе за свободу. Как его прохлопали КГБшники и как никто не вложил? Уму не постижимо!

Босфор.

В конце ноября после ремонта мы вышли в Средиземное море. Тогда я первый раз увидел Босфор. Я уже был арсенальщиком и стоял на юте с автоматом. Разглядывал в мощный бинокль красоты заграницы и был готов отразить любую провокацию против корабля. Выполнял функции пограничника, так сказать.
При заходе в Босфор со стороны Черного моря тебя встречают высокие холмы, обрывающиеся скалами в море. Такие же холмы, густо поросшие лесом, тянутся на восток и на запад. Просто удивительно, что в таком рельефе остался узкий длинный проход, соединивший два моря.
При входе в пролив волнение успокаивается. Вода мутнеет и приобретает грязный зеленоватый оттенок. По берегам разбросаны невысокие трех-четырех этажные южные дома с большими окнами и лоджиями. По мере приближения к центру Босфора и Стамбула домов становится все больше, берега оживленнее. Рассекая мутную Босфорскую воду, покрытую беспорядочной рябью, снуют пассажрские паромы, увешанные пестрыми спасательными кругами. Наверно, после постройки гигантского моста через Босфор, соединившего Западную и восточную части Стамбула, работы у паромщиков поубавилось, но судя по количеству паромов, не намного.
В некоторых местах в небольших заливах устроены якорные стоянки судов. Среди прочих стоят в ожидании разрешения на проход и советские суда - танкеры и сухогрузы.
Вот вдали показался знаменитый мост, перекинувшийся не только между частями города, но и протянувшийся серой бетонной полосой из одной части света в другую. Мост подвешен на тросах к двум опорам. Снизу мост совершенно гладкий и похож на гигантскую линейку, висящую на сотнях натянутых нитей. Кстати, толщина главной "нити" около одного метра, а в центральной части - полтора!
После моста по берегам стоят настоящие дворцы со светлыми колоннадами и причудливыми башенками. Некоторые из них как будто заброшены и полуразрушены, другие охраняют гвардейцы в белых касках и с автоматами "на караул".
В грязной, с радужными пятнами разлитой солярки воде ловят рыбу рыбаки с десятков пестро раскрашенных фелюг. У тех, кто побогаче, на лодках установлены стационарные моторы, рыбаки победнее обходятся навесными. На некоторых лодках устроены целые "ходовые мостики" - башенки. На каждой в обязательном порядке на флагштоке развевается красный флажок с белым полумесяцем.
Еще издалека становятся видны минареты и купола величественных стамбульских мечетей - бывших христианских церквей древнего византийского Константинополя.
Дальше к югу после мечетей на западном берегу располагается огромное длинное здание, обращенное к проливу задним фасадом. Можно только догадываться что это - дворец или казарма. На дороге у въезда стоит полосатый КПП. Сейчас в Турции республика и, даже если это дворец, то его хозяина давно там нет.
После Стамбула Босфор расширяется и при выходе из его узкой части ближе к восточному берегу лежит на грунте остов сгоревшего огромного танкера. Он горел в октябре, когда мы шли с первой половины боевой. Тогда у нас на юте построили аварийную партию, чтобы обезопасить себя от пожара, если танкер вдруг взорвется и какая-нибудь раскаленная металлическая головня упадет на корабль. Но все обошлось.
Теперь танкер лежит бурый от ржавчины и окалины, напоминая своим видом дохлого, полуразложившегося гигантского ящера. Жалкое и страшное зрелище.
В широкой части Босфора по берегам разбросаны небольшие городки, тесно уставленные домиками, с торчащими кое-где среди них минаретами.
Еще одна достопримечательность Проливов - это крепости, стоящие одна на подходе к Стамбулу со стороны Черного моря, другая на изгибе пролива Дарданеллы со стороны Средиземного моря. Сложенные из ровного, правильной формы камня, очевидно, с очень толстыми стенами, эти крепости были когда-то хорошими стражами пролива, и пушки в их бойницах были надежной гарантией безопасности города со стороны моря. Возможно, и по сей день в казематах установлены и поддерживаются в боевой готовности грозные орудия. Но в современном мире все это выглядит просто театральной декорацией.

За Босфором расстилается Мраморное море. Море так назвали за месторождения мрамора, из которых черпали материал вдохновенные греческие и римские скульпторы и зодчие. Но в тихую погоду утром, с рассветом вода в море кажется белесой, приобретает розоватый оттенок и становится похожей на мрамор. Так что еще не окончен спор чье авторство в названии моря - физиков или лириков.
Перед выходом из Дарданелл на Европейском берегу стоит огромный обелиск, выполненный из серого бетона. Колоссальный, метров пятьдесят в высоту, бетонный "стол", опирающийся на четыре толстенные "ножки". Смысл его я так и не смог понять.
Чем ближе к Средиземному морю, тем заметнее вода меняет свой грязно-зеленый оттенок на чистый глубокий ультрамарин. Уже от одной прозрачной синевы становится ощутимо свежее. Кажется, что это синее небо стало плотнее и превратилось в море, полностью сохранив свои качества прозрачности и легкости.

После выхода из Дарданелл произошла встреча нашего корабля со "Сдержанным". Корабли свободно маневрировали друг возле друга и командиры по верхней громкоговорящей связи переговаривались, называя друг друга по имени: "Витек, Коля". Был вечер, море абсолютно гладкое. Корабли казались темными и грозными монстрами переговаривающимися о своих житейских делах.

Курорт - 52-я!

Первой в Средиземке нас приняла 52-я точка. Мы стояли там на бочке и отогревались после Севастополя. 52-я точка - это условное название относительно мелкого места в заливе Эс Соллум на границе Ливии и Египта. Для якорной стоянки там все равно глубоковато. Поэтому в нескольких местах установлены заякоренные бочки. Большую часть времени погода в 52-й курортная. На выбор два варианта - либо тепло, либо жарко. И почти всегда спокойное море с легким, менее узла, течением. Когда в солнечный день смотришь в сочно-синюю воду, кажется, что голубые солнечные лучи, собираясь в точку где-то на огромной глубине вдруг осветят дно с камешками и ракушками.
К сожалению, никто долгого отдыха на курорте нам не обещал и уже вскоре "Разительный" принял участие в учениях по поиску атомной лодки. Говорили, что лодку поймали и даже какое-то время, минут пять или около того, акустики удерживали контакт. Но в самый разгар охоты у нас полетел один двигатель. Корабль потерял ход, лодка поднырнула и исчезла с экранов акустиков. Было много разговоров насчет того отправят нас обратно в Севастополь или будут ремонтировать в Средиземке.
В итоге командование приняло решение ремонтироваться своими силами. Частично ремонт провели в море, а самую сложную работу по замене крупногабаритных и тяжелых деталей завершили во время захода в Югославский Сплит под новый 1980 год.

Сплит.

Отшвартовались мы в Сплите 25 декабря. На "их" Рождество. У стенки встали бортом БПК "Николаев", наш "Разительный" и дизельная подводная лодка. Лодка своим черным резиновым покрытием оттеняла блеск свежей темно серой зимней краски противолодочных кораблей. Непримиримые в боевой учебе "противники" стояли борт к борту. Экипажи свободно переговаривались, узнавая новости и выменивая у подводников сушеную тарань на тельняшки.
27 декабря я впервые за полгода службы получил увольнительную на берег и произошло это событие в иностранном порту. В Севастополе было некогда. Да и не положено.
Вечером накануне мы получили у финансиста валюту. Я месяцы беспорочной службы, три из которых приходились на боевую службу в Средиземном море, заработал и честно получил 130 динаров, это около трех тогдашних советских "инвалютных" рублей. Не разгуляешься, конечно. Но по тогдашнему курсу черного рынка это был твердый четвертак, вполне себе достойные деньги.
На следующий день одетые в виду теплой погоды по Форме-3, мы сошли с корабля и направились в центр города. Увольняли только в составе пятерки - офицер, мичман и три моряка. Нашей пятеркой командовал старлей Джалалян, с ним были ракетчик мичман Миняйло, ст.2.ст Изаев, ст.матрос Паньшин и я.
Набережную украшала синяя абстрактная скульптура, видимо намекающая на чистоту, теплоту и нежность Адриатики в курортный сезон. В узких старинных улочках, мощенных отполированным до черноты камнем, было тепло и уютно. Дома вокруг напоминали иллюстрации к сказкам Андерсена и совсем не были похожи на советские панельные хрущевки и девятиэтажки.
Напротив старого храма была установлена колоссальных размеров бронзовая фигура какого-то местного проповедника. Из под одежды на край постамента ступала нога в легкой сандалии. Сама фигура была от времени зеленая, а вот большой палец ноги, сиял золотом, натертый до блеска миллионами прикосновений. Мы тоже не удержались и внесли свою скромную лепту в поддержание чистоты пальца. Моряк просто не может смотреть равнодушно на плохо блестящую медяшку.
Культурная программа на этом завершилась. Командиры спешили в универмаг. Заказы жен и подруг... Нас, рядовых, вещи дороже трех рублей не интересовали. Поэтому в магазине разошлись. Офицеры в пром, мы в прод. Изаев и Паня набрали жвачки. Я купил шоколад, оставив 100 динаров в надежде купить какой-нибудь Сплитовский сувенир. Шоколад съели тут же по дороге к другому магазину.
В другом универмаге я прежде всего направился к сувенирно-ювелирному отделу. Долго искал что-нибудь интересное и недорогое. В итоге нашел малюсенький вроде бы даже золотой знак зодиака. Долго на русском и скверном французском объяснял продавщице, что мне нужен знак Девы, она позвала свою коллегу словенку, та поняла что мне нужно, долго искала в коробке требуемый знак, в итоге нашла и радостно объявила, что стоит чудо всего 300 динаров!
Вот те на! Обломился подарочек маме на Рождество. Оказывается ценник на витрине немного сполз в сторону, а то, что стоило меньше ста динаров и покупать не стоило.
В конце концов я купил в продовольственном отделе плоскую бутылку виноградной чачи с картинкой Сплит на этикетке, стеклянный стакан с видом Сплита и на сдачу еще жвачки и конфет.

Значки.

Моряки, увешанные пестрыми значками классности, "За дальний поход", комсомольскими, вызывали у местных пацанов приступ небывалой любви к фалеризму. Мальчишки бегали по пятам с предложениями поменяться. "Значку!" взывали юные любители. Я раздал несколько купленных еще на корабле у боцмана значков. Остался только простой и строгий позолоченный профиль Ленина на красном лаковом фоне.
Я его предложил очередному фалеристу.
"Лэнин?" - со знанием дела спросил пацан. Я, приятно удивленный осведомленностью аборигена, ответил - "Да, Ленин!"
"Злато?" коротко продолжил собиратель значков.
"Нет, алюминий" - обескуражено ответил я, не ожидая подобного по отношению к вождю мирового пролетариата.
"А... Люминь..." - пацан скорчил гримасу. Ленин его явно не воодушевил.
Вернулись мы под вечер к вечерней поверке. Я утащил свое сокровище в Арсенал. Панька зашхерил блоки жвачки где-то в агрегатной.

Патруль по охране овощей.

Через день вечером я стоял в патруле по причалу. На стенку привезли ящики с апельсинами, яблоками, помидорами и прочую витаминную продукцию к новогоднему столу. Ящики стояли длинными рядами, охраняемые только единственным нашим патрулем. Поэтому патруль, воспользовавшись такой бесконтрольностью сам вдоволь наелся витаминов.
К причалу подошла парочка молодых югославов. Остановились в отдалении. Ждали, пока охранники овощей и фруктов сами подойдут. Естественно, мы подошли, поинтересовались, что господа забыли на советском военном объекте? Девушка представилась Миленой, учительницей русского языка. В основном говорила она. У нее получалось говорить почти правильно, только с небольшим мягким акцентом. Ее высокий спутник просто стоял рядом и молча кивал головой. Под конец Милена, порывшись в сумочке, достала ручку и надписала открытку с новогодним поздравлением русским морякам. Поздравление от Югославского народа досталось конандиру патруля комбату Задорожному. Комбат тепло поблагодарил Милену, а я проявил политическую близорукость и подарил ее спутнику комсомольский значок.

Майки на тараньку.
По левому борту "Разительного" стояла пришвартованная дизельная подводная лодка. Подводники иногда предлагали нашим провести экскурсию на лодку. Некоторые соглашались. Правда, говорили потом, что не поменяли бы корабль на лодку ни за какую тараньку и обилие компота.
Кстати о тараньке.
Ракетчик одного года службы Григорий Шкарин имел одну новую полосатую майку. Она была зашхерена где-то глубоко, так как он вполне обоснованно опасался, что как только он ее достанет, то рассекреченная майка быстро перейдет во владение какого-нибудь годочка. А тут разнесся слух, что подводники предлагают тараньку в обмен на майки, тельники. Гриня не удержался. Но здоровенную консервную банку тараньки спрятать еще сложнее. Поэтому Гриня в соучастники преступления по разбазариванию форменного обмундирования пригласил меня. У меня в заведовании был кормовой пост "Надир" и предполагалось, что никто его с корыстными целями не "провернет". Забегая вперед, оговорюсь, что мои надежды не сбылись. Паня однажды залез-таки в "Надир" и утащил оттуда остатки тараньки и еще какую-то добычу.
Так вот, за обладание закрытым от посторонних "Надиром" Гриня предложил мне половину выменяной тараньки. Конечно я согласился. Пока банка хранилась в "Надире", мы с Гриней поедали ее содержимое совместно. Успели съесть почти всю.

Снова в море.

Новый 1980 год корабль встречал в море. Изрядно штормило. В качестве новогодних мероприятий было поздравление командира по трансляции и дополнительный вечерний чай с пирогом в 12 часов ночи. Чай с пирогом пили те, кому положено, но из-за качки пришлось делать это стоя. Остальные, кому не положено, в мероприятии не участвовали. Отбой сыграли в 00.15.

Атомный авианосец.

В середине января корабль выполнял боевую задачу - слежение за флагманом 6-го флота США атомным авианосцем "Честер У. Нимитц". Следили мы за ним каких-то двое суток, но успели почувствовать мощь его атомного реактора. Весь день, пока он маневрирует в одном районе, запуская и принимая самолеты, мы относительно спокойно мотаемся где-то около. Ночью он меняет район ходом 30-32 узла. "Разительный", свистя турбинами трясется по волнам за уходящим мастодонтом. Всю ночь лежишь на коечке, стуча зубами от вибрации и проклиная этот плавающий аэродром. А ему хоть бы что. У него реактор, 36 узлов хода и запас урана на несколько лет.

Весь февраль был серым и однообразным. Извечный надоевший ветер, пронизывающий насквозь холодной сыростью, почти постоянная качка, частые съемки с якоря на штормование. Единственным развлечением были учения и стрельбы. Словом, обычная боевая служба в зимнем Средиземном море.
Вплоть до конца февраля ходили слухи о скором заходе в сирийский Тартус, но по каким-то политическим причинам заход все откладывался и откладывался, а потом был и совсем отменен. Говорили, что там какие-то мусульманские фанатики застрелили советского военного атташе.

В Севастополь!

3 марта прошли Проливы. На этот раз в Босфоре было зябко. Дул холодный сырой ветер и основным занятием было согревание.
Через три дня зашли в Севастополь. Вернулись мы в базу в пресквернейшую погоду. Летел мокрый снег, было уже 11 часов вечера и нас согревали только прожекторы, освещавшие ют для работы швартовой группы. Поставили нас на Куринку. Концы приняли пара молодых тощих матросов со стоящего по соседству ракетного катера. Больше никого на стенке не было. Духового оркестра, цветов и женщин с младенцами для пришедшего с боевой корабля Политуправление Флота организовать не успело.
Следующей же ночью погрузили в снегопад ракеты и снова вышли в море для выполнения стрельб. Потом были еще артиллерийские, торпедные, бомбовые стрельбы, всевозможные противолодочные учения до тех пор, пока начальство не убедилось наконец в нашей полной боеготовности. И только тогда, в середине марта мы встали на Минную на Планово-Предупредительный-Ремонт.


Победители!

Апрель прошел относительно спокойно. Где-то в конце апреля нашему кораблю по итогам боевой службы было присвоено звание "Отличного" и экипажу вручена Почетная Грамота ЦК ВЛКСМ как победителю соц.соревнования на флоте.
По этому поводу было комсомольское собрание, на котором выступил командир корабля, командир дивизии и кое-кто из политического начальства.
1 Мая нашему командиру Балашову Виктору Всеволодовичу за боевые заслуги досрочно было присвоено звание Капитан 2 ранга. На собрании, когда замполит это объявил, собравшиеся долго одобрительно гудели и аплодировали. Тогда же старпому Александру Георгиевичу Роздину было присвоено звание Капитан 3 ранга. Ему тоже аплодировали.

Свой фотик.

В середине мая я получил по почте фотоаппарат "Зоркий". В первые же дни Наби, Мороз и я постоянно выбирали время, чтобы запечатлеть свои физиономии на пленке. Были солнечные дни и мы с упоением фотографировались на крыше ходового на фоне бухты, на "Льве", на фоне пришвартованного на Графской парохода "Россия". К сожалению, многие из этих пленок потерялись. Сохранилась только часть фотографий, которые мы успели напечатать. Дело в том, что по кораблю ходило несколько мешков с пленками. Для создания очередного ДМБовского альбома моряки просили у друзей из других БЧ их пленки, садились за увеличитель и печатали все то, что видели сами, но не смогли запечатлеть это фотоаппаратом. Так и наши пленки, начав путешествие по тайным фотолабораториям, не смогли потом найти своих хозяев и бесследно растворились в недрах "Разительного"


Командир отделения клептоманов.

В мае, после схода Красильникова, меня назначили командиром отделения артэлектриков. Командир после года службы из меня был липовый. В отделении у меня было два вора и одна вакансия, на которую, я надеялся, придет осенью нормальный молодой матрос.
Воровство на корабле было каким-то скучным, без изысков. Случалось во всех БЧ. Двое моих любителей этого промысла натырили себе у товарищей кучу "колониальных товаров" после захода в Сплит. Через некоторое время были уличены, биты. Как говорилось, их "провернули и раскрутили", но изжить воровскую натуру не смогли. Клептомания - это гены. Почти до конца службы оба еще неоднократно были замечены и уличены в воровстве.

«Сектор».

В июне с корабля уволился старшина команды комендоров Пушкар А.А. На корабль пришли молодые матросы. Новые годочки освободили для приписных коечки и ушли спать в посты и погреба. Я, пользуясь своим статусом командира отделения, тоже свалил на местожительство в носовой "Надир". Были у меня там матрац, подушка, одеяло. Как заканчивалось проворачивание, я докладывал, что по осмотру и проверке замечаний нет, расстилал матрац и спокойно спал до приборки.
Основным моим занятием по службе в этот период стало печатание документов и оформление многочисленных журналов и отчетов. Рабочее место для такого рода деятельности было оборудовано в "Секторе". Помимо пары ящиков с электроникой, обеспечивающей безопасное распределение секторов стрельбы различных видов оружия, там стоял довольно просторный письменный стол, в одном из ящиков которого хранились фотоматериалы, в другом краски и карандаши, в третьем замученный жизнью магнитофон "Маяк". В розетку 27В была воткнута толстая скрепка. Повернул пакетник, скрепка раскалилась, прикурил, выключил пакетник. Наука на службе комфорта! Почему-то получалось работать в "Секторе" писарем только после обеда, до отбоя и иногда после отбоя. Утром жутко хотелось спать. Поэтому из "Надира" я выползал на приборку, а после обеда спускался в "Сектор" и корпел там с перерывами на еду, приборку и вечернюю поверку до глубокой ночи.
Если комбату Галактионову надо было что-нибудь напечатать, он выбирал время утром, посылал дневального из кубрика БЧ-7 разбудить меня. Сам стоял наверху и ждал, когда я, растирая помятую физиономию выползал наверх. Комбат улыбался и вместо внушения молодому и борзому старшему матросу просил, не приказывал, а просил напечатать ему "приказик" или "актик". Отказать, сославшись на отсутствие бумаги или ленты в машинке, Кум-Брату было не возможно. Я его уважал.

Пломбир.

Самым любимым занятием в свободное время было поедание мороженого. Обычно брали по 3-4 порции на человека. Однажды мы чуть было не поспорили с Колей Морозовым, съем я или не съем 10 порций подряд. В приз были назначены еще 10 порций. Здравый смысл возобладал. Купленые для турнира порции мы разделили пополам и спокойно съели каждый по пять вафельных стаканчиков пломбира. Наши молодые здоровые организмы даже не чихнули из-за такого количества холодного за раз.


День флота.

В последнее воскресенье июля на флоте отмечается большой праздник. Больше чем 1-е Мая, 7-е Ноября и Новый год вместе взятые. Это День Флота. К празднику начинают задолго и серьезно готовиться. Корабли красятся, чистятся, экипажи готовят "Форму-Раз". Тренируются салютные взводы. На уровне Севастопольского гарнизона проводятся репетиции парада.
К Дню Флота 1980 года мы готовились три дня всего. "Разительный" как всегда был занят боевой подготовкой. Стреляли сами и обеспечивали стрельбы других. В оставшиеся три дня на Минке нужно было экстренно покрасить корабль и перешвартоваться на бочки.
Была хорошая погода, по трансляции пустили музыку. Экипаж переоделся кто во что горазд и кинулся красить корабль. Я красил сначала первую башню. Потом, когда ее закончили, все, кто там был занят, перешли на ют, а я остался докрашивать грунтом барбет. По всему кораблю, притопывая в такт шлягерам, моряки с банками, кисточками и валиками наносили новый слой свежей светлой шаровой краски. Корабль из скучно-серого быстро превращался в светло-серо-голубого красавца!
В этот день на корабль пришел с эсминца "Сознательный" Толик Костюк. Костюк отличался спокойной рассудительностью, никогда не барствовал и не проявлял ни подобострастия перед годочками, ни годковского пренебрежения к молодым, когда сам дослуживал свои три года.
Не успел парень оклематься на новом пароходе, как комбат предложил ему присоединяться к авралу. Уже через 10 минут Толик с баночкой и кисточкой лазил за трапом на левом борту и красил вентиляционные грибки.
Чистяк ползал с бритвочкой и срезал случайные капли с любимой надраенной палубы. Я докрасил все потаенные места барбета и переместился на ют. Два десятка "рогатых" сноровисто заканчивали наводить красоту на подведомственных юте и части шкафута.
Боцмана, балансируя на шатком плотике, длинными валиками красили борт.
К перешватровке мы покрасились почти полностью. Маркировку на башни и люки наносили уже на бочках.
Поставили нас на первые бочки. На вторых стоял БПК "Комсомолец Украины", потом СКР "Сдержанный", за ним ПКР "Москва". На корабли установили световую иллюминацию, состоящую из многих светильников, освещавших борт, надстройки, башни и мачты. На крейсерах, стоявших на бочках, но в параде участия не принимавших, иллюминацию сделали из гирлянд, протянутых от флагштока через клотик до гюйсштока. Гирлянды спускались по форштевню и транцу, а также огибали контур некоторых надстроек, башен и труб.
Ночью было красиво.

День флота начался с того, что на кораблях торжественно подняли Флаг и Гюйс, флаги расцвечивания, государственный Флаг СССР. Потом экипажи построились вдоль левого борта по "Форме-Раз" для встречи командующего флотом адмирала Ховрина. Ховрин прошел вдоль борта на шикарном адмиральском катере, поздоровался, поздравил. Мы с борта ответили дружным "Ура!" Чтобы получилось дружно, командир и старпом за час до встречи поочередно вылетали перед кораблем на баркасе и сложив ладони рупором приказывали здороваться с ними как с адмиралом.
После обхода командующим всех кораблей начался морской парад. Вдоль кораблей, стоящих на бочках, между нами и Графской по направлению к бонам шли торпедные катера, демонстрируя торпедную стрельбу и "попадание в цель", отчего цель, с заранее заложенным в нее зарядом взорвалась, взметнув столб воды и дыма. Проходили подводные лодки с выстроенными на узкой палубе белыми экипажами. Летели гидросамолеты. Десантные корабли высаживали десант и он с ходу "вступал в бой с береговыми частями". С двух МДК высадилась в воду плавающая демонстрация и с плакатами, установленными на спасательных кругах, поплыла к трибунам. Серега Сытник и Юра Дешевенко из БЧ-2 были в числе участников заплыва.
После парада кораблей для зрелищности из Южной бухты вышли ПЖК. Струи водометов превратили катера в белых бабочек. Водяная пыль играла на солнце радугой.
За ПЖК вышли гуськом яхты из местного яхтклуба. После прохода яхт, шлюпки с различных кораблей устроили шлюпочные гонки. Говорили, что гребцов с нашей шлюпки приходилось придерживать, чтобы дать победить шлюпке с "Отличного" БПК "Керчь".
Праздничное представление завершило выступление Нептуна и русалок на сказочных лодках-чудищах, сделанных из закамуфлированных полотном барказов.
На Графской играла музыка, говорились речи, а вечером был салют. Стреляли с кораблей из ракетниц по радиокоманде из КПУРа.
Перед салютом мы с комбатом получили на корабль несколько цинков сигнальных ракет разного цвета и кучу ракетниц. Все это было роздано морякам, стоявшим вдоль левого борта в салютной команде. Полагалось по команде зарядить ракетницу, поднять руку 45 градусов к горизонту и по команде нажать курок. У некоторых моряков не хватало терпения или спуск у старых ракетниц был слишком легок, но периодически одна-две ракеты вылетали с корабля, в гордом одиночестве освещали черноту и с шипением падали в воду.
После праздника я еще долго разбирался с учетом отстрелянных, осечковых и целых патронов четырех цветов. Проще всего было все это выбросить за борт и списать.

Август и сентябрь прошли быстро и незаметно. Стоянки сменялись выходами и все шло относительно привычно и благополучно. По воскресеньям на стенку приезжали ансамбли. Устраивались концерты для моряков. Некоторые ансамбли, вроде мужского ВИА "Волна" и женского "Ассоль" изрядно надоели своим неизменным репертуаром. Но все равно хотелось смотреть на красивых девушек и поэтому у "Ассоли" всегда был аншлаг.

Пополнение. И фиаско командира отделения.

С приходом пополнения забот немного прибавилось. Ко мне в отделение пришел Афанасьев. Сначала показалось, что толку из него не будет, уж больно туго до него доходило все, что нужно ему было узнать о корабле в течение выделенного месяца без нарядов и работ. Но первое впечатление, к счастью, оказалось ошибочным. Через полгода матрос полностью акклиматизировался к корабельной жизни и уже ничем не отличался от других.
Но из-за Афони пришлось и претерпеть. Процесс наполнения его знаниями шел очень медленно. Парень совсем плохо запоминал даже то, что только что увидел и даже потрогал руками. Может учебка у него отбила вкус к учебе. Однажды произошел казус, какого я и не мог предположить по отношению к себе.
Отчаявшись втолковать Афоне устройство корабля и название отдельных его частей, я спросил, чего ж ему надобно для понимания. Он искренне ответил, чтобы никто не мешал. Я препроводил его в носовой "Надир", предоставил всю доступную литературу и предоставил его самому себе. Понятное дело, Афоня в тишине быстро уснул и проспал вечернюю поверку. Когда его привели сонного на ют, мне как его командиру влетело от Джалаляна за плохой контроль за отделением, а на следующий день и от зама за попытку применения "годковщины" к молодому матросу! Знал бы зам о том что это такое было на самом деле.
Выхода не было. Или работа по арсенальным вопросам и печатание документов, или хождения по кораблю за ручку с Афанасьевым, в попытке еще и еще раз рассказать смысл аббревиатуры «ПОУКБ» и т.д. и т.п. Я выбрал первое. Пришлось командиру БЧ подать рапорт с просьбой освободить меня от обязанностей командира отделения. Джалалян сначала вспылил, но потом просто назвал меня "совсем невоенным человеком" и снял меня с должности. На командира отделения назначили Паньшина. Я вздохнул свободно. Теперь я мог спокойно заниматься делами, не беспокоясь совершенно, чистая ли роба у Афони, не начудил ли Сытник, порядок ли в умывальнике.
Паня был хорошим командиром отделения. Профессионально контролировал приборку в умывальнике. Афанасьев освоил процесс замыливания кафеля и надраивания коммингса в полном совершенстве. ПОУКБ так и осталось для него тайной за семью печатями. Да оно на тот момент и даром не было нужно агрегатчику отделения артэлектриков.

Новый год по-домашнему.

Новый 1981 год решили встречать по-домашнему. Накупили тортов, конфет, лимонада. Притащили в кубрик баки, накрыли. Под подволоком повесили гирлянду маленьких лампочек и на нитках маленькие ватные снежинки. Все свободные места завешали рисунками елок и Деда Мороза. Дед у меня получился с вражеским оттенком. Был похож на Санта-Клауса. На двери прикололи рисунок "Как рогатые встречают Деда Мороза". Было уютно. Но дух "годковского" закона все равно незримо витал среди моряков, заставляя "годочков" сердито смотреть на распоясавшихся "духов", а самих "духов" жаться на баночках подальше от аппетитно накрытого бака.


Боевая учеба и политзанятия.

С середины января началась подготовка корабля к боевой службе. Ничем особым для БЧ-2 эта подготовка от обычной стоянки в базе не отличалась. Разве что под конец февраля загрузили новый боекомплект зенитных ракет, полностью загрузили артпогреба.
Корабль получил запас продовольствия.
Стояли серые, то снежные, то с сырыми оттепелями февральские дни. Особой работы не было. Скукота. Не развлекали даже политзанятия, на которых комбат диктовал очередную нетленку вождей, а моряки самоотверженно борясь со сном, записывали цитаты в тетрадки.
Для старшин и командиров отделений политзанятия проводились в столовой личного состава. Однажды свежепроизведенный в старшие матросы "румын" Разумный, отвечая на вопрос проводившего занятия комбата Задорожного перечислить все пятнадцать столиц союзных республик, стал перед картой СССР, загибая пальцы, перечислять: Вильнюс... Киев... Рига... Таллин... Когда он дошел до столицы Узбекистана, действо по понятным причинам стало меня немного интересовать.
- Самарканд..., - прочитал Разумный
- Нет, - ответил Задорожный
Разумный поискал глазами другой город, обозначенный большим кружком, - Бухара...
- Нет!
- Нукус...
- Нет!
- Товарищ лейтенант, там больше городов нет! Одни деревни остались! - искренне возмутился Разумный.
Сон ненадолго сняло болью за утрату любимого Ташкента. Потом комбат показал удивленному Разумному столицу, спрятавшуюся совсем где-то на задворках республики, и борьба со сном продолжилась.

Зарядка.

В основном, в ту зиму мы обитали на 14-м причале и на Куринке.
Самым захватывающим приключением была утренняя гимнастика. Весь экипаж в робе выскакивал в ночной холод на причал. Строились в неровную колонну по четыре и отправлялись в забег куда-то по холмам, вокруг причальных построек. Бежишь в строю в такт ровному буханию прогар по асфальту, над тобой в черном небе колючие звезды, а за ворот робы забирается морозный ветер и кусает только что вынутое из теплой коечки тело. Два круга было вполне достаточно, чтобы народ снова согрелся и окончательно проснулся.
Потом исходящие клубами пара моряки строились на вытянутые руки в три шеренги и под бодрое "И-рраз!" выполняли комплекс махов, приседаний, наклонов. Конечно, у всех свои пристрастия и утренние пробежки по холодку не вызывали всеобщий восторг. Было немало тех, кто предпочел бы нанести вред здоровью и остаться вместо зарядки в теплой коечке. Мешала только реальная вероятность быть "прихваченным" и наказанным.
Как-то на утреннем построении Командир сказал по поводу выловленных "уклонистов", мол: "Вы просто не понимаете своей же пользы от зарядки. Вот увидите, после схода с корабля еще минимум пять лет болеть простудами не будете!". Я тогда думал, это он просто так, в воспитательных целях говорит, а сам первый раз слегка простудился только после начала полетов в Ташкенте, действительно через пять лет после ДМБ.

Мамин приезд в Севастополь.

В один из таких серых зимних дней я написал домой письмо, что мол скучно, серо, нудно. Писал просто ради красивого, романтичного слога, этакий англицкий сплин изображал. Но, видимо, написал талантливо.
Мама поверила, ее сердце не выдержало, она взяла отпуск, купила турпутевку и приехала в Севастополь в мертвейший сезон. Я был ошарашен, когда меня вызвали на ют к дежурному и тот мне сообщил, что ко мне там мать пришла. Я еще отнекивался, считая, что произошла какая-то ошибка.
Командование БЧ пошло навстречу маминым пожеланиям и меня стали увольнять чуть ли не каждый день. Несмортя на холодную сырую погоду мы с мамой ходили целыми днями по Севастополю, мало обращая внимания на ветер и снег. Тогда я выговорился почти за два года. Я был очень благодарен ей за этот приезд, хотя и несколько осуждал за такую расточительность.
Позже я понял, что жизнь за деньги не купишь и совершенно нет смысла оставлять что-то на "черный день". Нужно максимально использовать возможности хороших периодов и не жалеть для этого средств. Счастливые дни и годы когда-нибудь пройдут, и даже за огромную сэкономленную кучу денег их назад уже не вернешь. А "черный день", если он пришел не "отбелишь" никакими суммами.

Снова боевая в Средиземном море.

Уходили мы на боевую в канун открытия XXVI съезда КПСС. 23 февраля встретили в Средиземном море. По этому поводу было много разговоров, обязательств, митингов. Но, тем не менее, первое же противолодочное учение полностью завалили. Акустики никак не могли удержать контакт. То ли что то разладилось в системе за время стоянки, то ли акустики расслабились, то ли новое пополнение не обладало теми навыками и музыкальным слухом, которые были у ушедших в запас.

Как только мы встали на якорь, к нам подошел буксир. С него нам передали почту, а от нас забрали пустые баллоны с кислородом и ацетиленом. Погода была штормовая. Буксир пришвартовался лагом. Пневмокранцев ни на буксире, ни у нас не было. Автомобильные покрышки, развешанные у буксира по борту помогали слабо. Больше было угрозы, что, выскочив из промежутка между кораблями, они помнут леера да еще руки отдавят.
Я на той швартовке работал с мягким кранцем. Стер и измочалил две штуки, оберегая целостность родного корабля. Но все равно этот тягач изрядно помял нам ватервейс на шкафуте левого борта, ширстрек, поломал кое-где леера и оторвал несколько букв из названия.
Сомнительно, что несколько мешков писем и газет с материалами съезда партии стоили таких потерь. Но тогда люди думали по-другому.

8 Марта в Средиземке на военном корабле, где не ступала никогда ни одна ножка на шпильке, встречали со всем размахом. Повесили флаги расцвечивания, экипаж жил "по воскресенью". Моряки пили дополнительный фруктовый компот и с благодарностью вспоминали Розу Люксембург.

Свой день рождения я как-то пропустил. Просто не считал дни и 30-го думал, что 30-е наступит завтра. Всех своих друзей, кому было интересно, в этом убедил. На следующий день Наби собирался заказать мне картошку и музыку, а потом внезапно выяснилось, что день рождения уже прошел вчера. Так как "празднество" ничем отмечено не было, командир БЧ Джалалян принес две банки сгущенки и тарелку печенья и благодаря ему неожиданный день рождения отметили вполне с размахом.

Часы от Главкома ВМФ.

В начале апреля было учение "Юг-81". Учение проходило под флагом Главнокомандующего ВМФ Адмирала Флота Советского Союза Горшкова. Учение было как учение и в завершение наш корабль, как лучший в ракетно-артиллерийской подготовке, должен был выполнить стрельбу. "Разительному" предложили стрельбу по надводной цели. Стрельба сама по себе не сложная и мы такие стреляли многократно. Естественно, согласились на такой вариант. Сейчас немного странно думать, что нам "предложили", а не "приказали". На самом деле, конечно приказали, но приказали именно то, к чему мы были готовы лучше всего. Стрельбу мы выполнили на "отлично", поразив плавающую цель "вилкой" - почти идеальный случай.
По результатам стрельбы комбат Галактионов получил именные золоченые часы - "От Главнокомандующего ВМФ". Ходил сияющий, а мы всё советовали носить часы выгравированной задней крышкой наружу, чтобы все видели.

Заход в Тунис.

После учения постояли несколько дней в МПРе, занимаясь в основном наведением "морской культуры" перед заходом в Бизерту. Мне, после окончания оформления победного отчета об учении и стрельбах, делать было нечего и я с удовольствием помогал Чистяку и другим комендорам драить медяшки и счищать с изоляторов леерных цепочек даже намеки на шаровую краску. Но самым любимым делом было драить палубу на юте шваброй с пеногоном. Боцман щедро выдал пеногона. Палуба блестела вороненой сталью. Любая соринка немедленно замечалась и безжалостно выкидывалась за борт. Перед заходом корабль выглядел как игрушка. Жаль, что африканские аборигены не смогли этого оценить по достоинству.

В Бизерту "Разительный" зашел 24 апреля. Утром пришли на внешний рейд, долго ждали лоцмана. В хорошую погоду стоять на юте в оранжевом резиновом жилете не проблемно. Стой себе и глазей на приближающиеся новые берега.

Кстати о жилетах.
Корабль регулярно заправляют соляркой и водой. По мере необходимости меняют износившиеся концы и даже поломанное оборудование. Морякам периодически обновляют форму...
И только спасательные жилеты остались на корабле еще со времен его комплектации аварийно-спасательным оборудованием на заводе.
Конечно, если бы эти жилеты лежали бы себе годы на ложементах как клинья, чопы, распорки, то и сносу бы не знали. Но по каждой швартовке ютовые как черти носятся с концами, тянут их мокрые и масляные из воды, накидывают петли на шпили, крепят восьмерками на кнехты... Мазанет такой конец по нежной резине жилета, и вот тебе и дыра, из которой глядит поролон. Пластмассовые свистки "для отпугивания акул" имеют свойство вываливаться из своих петелек и теряться где-то в просторах мирового океана. Батарейки, которые должны при попадании в воду питать током лампочки уже вобрали в себя столько влаги за долгие годы швартовок, что попади в них хоть самая распрекрасная соленая вода, не выдадут на гора ни одного жалкого электрона.
Но каждую пятницу проводится смотр жилетов.
Моряки показывают то, что у них сохранилось. Батарейки с оторванными проводочками, давно сгнившие лампочки, деревянные свистки. Смешно?
Чистяк в начале своей службы, замучившись по приказу годочка Рязанцева восстанавливать жилет, выпилил из деревяшки, отполировал и покрасил краплаком "свисток" и сделал такую же деревянную красную "батарейку". Рязанцев отстал.
Зато на очередном смотре бедного Чистяка вывели перед строем и попросили свистнуть в свою деревяшку. Моряки ржали, втайне радуясь, что не их коснулся позор. Офицеры, устроившие головомойку Чистяку не задумались, почему это у рядового матроса такая причуда, как муляж свистка и батарейки.
На многих резиновых жилетах заплатки на дыры были пришиты нитками. Некоторые жилеты лишились своего внутреннего поролона и выглядели странной тощей пародией на спасательный жилет. Моряки поролон вырвали, чтобы было чем мыть палубы в помещениях. Упади за борт в таком жилете моряк, утонул бы несчастный еще быстрее, чем был бы без жилета.
Конечно были и примерные жилеты, на которые было приятно посмотреть.
Годочки выносили на смотр чистые и с виду почти новые жилеты. Это потому что отродясь годочки с концами по юту не бегали и жилет со счастливым номером командира башни или отделения сохранил свою свежесть. На нем и свисток нормальный на веревочке и, из пусть дохлой батарейки, проводочки идут к лампочке, вполне вероятно, не сгнившей.
Так что годковский закон не один вред приносил. Сохранил-таки часть аварийно-спасательного оборудования. В случае катастрофы спаслись бы несомненно самые ценные моряки - годочки, а духов-то зачем спасать?

Продолжим про Бизерту.
После продолжительного ожидания к "Разительному" подошел современный чистый буксир. На просторном капитанском мостике с большими квадратными окнами стояли арабы в своих белых балахонах, белых платках, с черным бубликом на голове. Было странно видеть моряков, одетых в такую неудобную одежду. Но управлялись они со своей техникой хорошо. Видно балахоны не очень мешали управлять судном.
Наконец лоцман перешел к нам на мостик и мы пошли по узкому проливу под разводным мостом в порт. Порт оказался удивительно маленьким. Всего один причал, но это только вблизи выхода в море. Дальше пролив переходил в широкую бухту. Там была военная база. Когда-то после Революции, здесь укрылась целая эскадра русских кораблей, не желавшая оставаться под властью большевиков. Но нас туда не пустили. Видимо то русское вторжение хорошо запомнилось.

Нас поставили в дальний конец у каких-то складов. Вся наша "морская культура" абсолютно себя не оправдала. Арабам было все равно очищены у нас изоляторы на леерах или нет. А ведь мы на эти изоляторы не один день потратили.
В пятницу я получил у финансиста 500 миллимов на мелкие милипокупки, зарядил в фотоаппарат пленку и пошел в увольнение.
Мы вышли с территории порта через какую-то одинокую калитку, повертели головами и решительно направились в центр города, благо город оказался маленький и угадать, где его центральная часть, труда не составило. В центре обнаружили небольшой сквер с лужайками и лавочками в тени пальм. Добросовестно сфотографировали достопримечательность, а затем свернули в торговую улочку. Собственно, здесь, в центре Бизерты все улочки были торговыми. К каждому дому прилепился магазинчик или навесик с товаром. Покупать что либо на свои милиденьги было бессмысленно. Разве что коробок спичек. Так что ограничились просто осмотром мест, не утруждая себя сувенирами.
Бизерта - причудливая смесь Запада и Востока. Улочки в городе по-восточному узки и извилисты, но по-западному чисты и свежи. Дома стоят по-восточному тесно прижавшись друг к другу, но окна у них по-западному большие. На окнах каждого уважающего себя дома обязательная ажурнейшая решетка. Уникального плетения и формы. Нечто вроде герба той семьи, что проживает в этом доме с незапамятных времен. Французская культура перемешалась с арабской и получился такой удивительный мир.
Все надписи на домах и витринах на французском и арабском, Французы давно оставили страну в покое, но арабы оказались не настолько глупы, чтобы отвергнуть ту культуру, которую им принесли с севера.
На окраине города увидели русскую белую церковку под голубой маковкой. Ее построили еще те моряки с мятежного русского флота, что нашли здесь приют. Но церковь и по сию пору в прекрасном ухоженном состоянии. Вероятно, потомки тех моряков следят за своим маленьким храмом.
Тунис те русские моряки привезли не только православную веру. Здесь по их рецептуре и технологии до сих пор вырабатывают крепкий напиток. Называется просто и понятно - "Буха". Гонят "Буху" из фиников, которых в здешних местах завались. Арабы, те кто не истовые мусульмане, "Буху" очень уважают и русских поминают добрым словом.
После церковки осталось пройти пару сотен метров и вот мы снова перед калиткой в порт.
На следующий день меня записали на экскурсию в Карфаген. Я приготовил фотоаппарат, у меня осталась только одна пленка, но я не очень расстраивался, так как думал, что там особенно снимать нечего. Как я ошибался!
С утра на причал подкатил большой туристический автобус. Заходили через переднюю дверь и рассаживались, начиная с задних сидений. Я замешкался на корабле и когда прибежал на посадку уже почти все расселись. Мне, благодаря моей нерасторопности, досталось место рядом с гидом, роль которого выполнял работник советского посольства в Тунисе. Поэтому я не только мог смотреть по сторонам, но и внимательно слушать, чего, к сожалению, были лишены те кто ехал на задних сиденьях.
По пути гид несколько раз указывал на проезжаемые деревеньки с чистыми домиками и асфальтовыми дорогами. Рассказывал, что местные арабы живут совсем по-европейски. Было бы странно, если бы они, живя с Европой по соседству, жили бы в курных избах.
Завернули и остановились у основания древнего полуразрушенного театра. Концентрическими кругами зрительные ряды сбегают к небольшой круглой арене, на которой в древности ставили и Илиаду, и Одиссею, и творения попроще. Если забраться на самый верхний ряд и попросить товарища с арены крикнуть "Эй!", то слышно его так, словно он не в тридцати метрах от тебя, а в трех.
Потом проехали мимо Президентского дворца, который охраняли гвардейцы в шикарных красных мундирах и сверкающих на солнце золотых шлемах с пестрыми плюмажами. Президенту уже давно за 80, а он все правит, издает какие-то указы. Президент у них пожизненный и в этом Тунисская политическая система очень похожа на нашу. У нас генсеки тоже пожизненные, хоть и избираются каждые пять лет.
С приездом в Карфаген политические сравнения отступили в сторону. Древность трехтысячелетних фундаментов и мозаик заставила забыть на время съезды КПСС и переизбрания всенародно любимого вождя.
Оказалось, древние карфагенцы весьма уважали бани. Ванны делали из дерева, но формой и размерами вполне подобные современным. Карфагенские древние мозаики коричневых оттенков оказались не настолько впечатляющи, как, например, изразцы на медрессе в Самарканде, но ведь и разница в возрасте больше 2000 лет! Может тогда просто не знали секрета изготовления разноцветной смальты?
В одном месте кучками и по отдельности лежали каменные ядра для катапульт. Судя по величине ядер, катапультам тоже были присущи калибры. Карфагенским главным калибром были булыжники диаметром около 50 см. Как у приличного линкора!
От самого Карфагена осталось немного. Подвалы дворца Рекса, несколько обломков мраморных колонн и несколько статуй. В свое время командование дало римлянам установку: "Карфаген должен быть разрушен!" Вот они и постарались. Тем самым "главным калибром".
На выходе встретились двое военных арабов. На одном из них была морская форма. Я предложил ему сфотографироваться, но получил вежливый, но решительный отказ. Гид сказал, что у них в войсках фотографироваться запрещено категорически. И чего секретного они увидели в рядовой матросской роже и причудливой бескозырке?
Следующим местом был древний, уже римский амфитеатр, родственник Римского Колизея. Ему повезло гораздо меньше, чем Колизею. От этого остались лишь развалины, среди которых резвились местные пацаны.
Я отщелкал почти всю пленку, оставив пять кадров на возвращение в Бизерту и виды из окна автобуса. Но оказалось, что я рано собрался домой. Гид, видя, что моряки довольно оперативно осмотрели развалины, предложил прокатить народ в столицу, город Тунис. Естественно, несогласных не было.
В Тунисе автобус остановился на центральном широком и светлом бульваре. По выходе из автобуса, моряки привычно разделились на пятерки и двинулись обозревать красоты и достопримечательности.. Магазины в основном были закрыты - воскресенье. Да у меня и денег не было. Свои милимы я отдал Наби, чтобы он купил что-нибудь себе в Бизерте.
На витрины при отсутствии денег смотреть легко. Но одна витрина меня задержала-таки на некоторое время. Магазин электроники. Я увидел по советским меркам маленький калькулятор, который вычислял даже натуральные логарифмы! Я стоял, вглядываясь в надписи на кнопочках и воочию понимал, что что-то не так в Датском королевстве.
Потом мы перешли на центральную часть бульвара, просмотрели пару книжных лавок-развалов. Чего там только не было! Библии и Кораны, проза и поэзия, техническая литература и порнуха, материалы 26 съезда КПСС и книжки Агаты Кристи. Кстати, детективов только ее пера я насчитал 36! А газет! А глянцевых журналов! Да, по разнообразию литературы такая лавка легко заткнет за пояс любой советский книжный магазин.
Не обошлось без ложки дегтя. Обратил внимание на пестрые журналы детской порнографии. На обложке по-французски написано: "Специально для детей от 6 до 12 лет". Паскуды, одним словом.
В конце бульвара сфотографировались на фоне прижизненного памятника пожизненному президенту. На обратной дороге гид рассказывал о чем попало, перейдя с политики на житейские темы и анекдоты.
На корабль мы вернулись часа в четыре.
Наби из увольнения принес мне здоровенную бутылку Кока-Колы и еще какую-то мелочь. Совесть ему не позволила потратить деньги на себя. Я тогда не стал открывать Колу. В мае мне светил отпуск и я хотел угостить диковинным напитком родных.